— Это написано и в самом Завете, — напомнил майор. — Для «умеющих слушать». И читать…

Валечка выдернула ладонь из-под китайской руки и снова вздохнула:

— Надо же!

Я взглянул на неё — и она исчезла.

84. Это не грусть, а начало обиды…

Какое-то время Ёсик не только молчал — не шевелился. Шевельнуться не решались и остальные.

Наконец, Булганин качнул головой — дескать, бывает же! — и подцепил вилкой с блюда ломтик заливного языка. Хрущёву идея понравилась. Микояну тоже. Я подумал, что — если бы кушали на свете не все — кушающих надо было бы расстреливать. Кушать — отвратительная процедура!

Майор осторожно повёл головой и стал внимательно нас осматривать. Начал с Лаврентия. Потом перевёл взгляд на Чиаурели. Потом на француженку. Потом на Мао. И — снова на Лаврентия. Пропустив Ши Чжэ.

Который оскорбился.

Потом Ёсик развернул голову к часам за спи-ной. Со взглядом на меня он тянул. Наконец, повернулся и ко мне.

Я был готов к этому и стал искать трубку.

Она и вправду куда-то запропастилась.

Берия засуетился, но не нашёл её. Нашёл — под крылом тарелки — Ёсик. Берия зато чиркнул спичкой.

Я забрал её у него и пронёс мимо майорского носа.

Не извинился.

Прикуривал долго. Потом, когда спичка скрючилась, затушил её струёй густого дыма, поднял голову и повернулся к Ёсику.

Посмотрел всё-таки не на него. Сквозь.

На шкаф времени. Чего тот и ждал — вздрогнул и треснул дурным, хлёстким звуком. Засевший в нём дьявол ударил не молотом, а бичом.

Все вокруг тоже вздрогнули. На шкаф, однако, не обернулся никто. Но каждый стал считать удары.

После самого короткого, двенадцатого, в гостиной не осталось ни звука. За другим концом стола все теперь тоже молчали и тревожились. Не понимали тишины.

Не понимал и сам я. Она была тупая.

Вмешаться в неё не пожелал даже Лаврентий. Другого выхода у меня, однако, не было, — и взгляд я положил на него. Он кивнул и приотпустил на шее тугой узел. Коричневый с жёлтыми крапинками. Но заговорил, отвернувшись от меня. Для чего ему пришлось потянуться за редиской:

— Дедас гепицеби, Висарионич, ме пирадад ам кацис мджера! (Клянусь тебе мамой, Виссарионович, я лично верю этому человеку!)

Потом, правда, взглянул на меня, но обратился к Чиаурели:

— Шен рас иткви, Миша? (А ты что скажешь?)

Миша дёрнул плечами и повернулся к Ёсику:

— Значит, ра гамодис, — рац вицодит ткуилиа? Например, джвари ро зургит миконда сацхалс? Ан ро вабще калебс ар экаребода сацодави? (Что, значит, получается — всё неправда? Всё, что мы знали? Скажем, что бедняга крест на себе в гору тащил? Или — что вообще избегал, горемыка, женщин?)

Ёсик помялся:

— Рогор гитхрат? Халхс уткуилод марталис ар джера… (Как вам сказать… Без неправды народ не верит правде…)

— Арц ткуилис! — хмыкнул Берия. (Даже неправде!)

— Прекратите это безобразие! — рассердился я. — Говорите по-человечески! По-русски!

Усерднее других закивал Микоян.

Я окинул всех взглядом и остановился на Мао:

— Короче, они тут обсуждают — верить или не верить? Берия верит, Чиаурели сомневается. А Паписмедов говорит, что Иисус рассказывал народу про себя неправду, чтобы научить его правде.

— Не совсем так, товарищ Сталин! — осмелился Ёсик. — Между правдой и неправдой — не пустота. Между ними много вещей…

Я промолчал и посмотрел на Мао. Тот кивнул Ёсику в знак согласия и спросил через Ши Чжэ:

— Паписмедов, а с товарисем Иисусом… Извините! Товарис Паписмедов, а с Иисусом цто потом слуцилось? После спасения… Из песцеры.