Книги→ Проза → Нодар Джин → Учитель →страница 147

Изменить размер шрифта - +

Мишель наотрез отказала в танго Булганину и вышла следом за китайцами. Булганин решил не скучать. Пригласил Микояна. Тот неожиданно согласился, но не позволил себя обнять.

Булганин ошалел. Не знал что делать с партнёром, который не хочет обниматься.

Микоян нашёл выход. Отступил на шаг и — не отворачиваясь от министра — стал мелко перебирать ногами лезгинку.

Когда Валечка приблизилась ко мне, я поднялся со стула и развернулся к моей двери. Она застыла на месте и прекратила дышать. Одновременно с громким выдохом из груди — из-под век у неё вырвались крупные слезинки. Она смахнула их и запричитала:

— Иосиф Виссарионович, миленький вы наш! Я-то при чём? Ни при чём, родненький вы наш! Видит бог, ни при чём! Ни причём, ну! Совсем-совсем, на ноготочек даже ни при чём! Не ревнуйте, сокол вы наш!

Хотя Валечка блядь, она действительно была ни при чём. Меня тревожило другое. Показалось, что подкрадывалась тошнота. Я заспешил к выходу и, открыв дверь, бросил Валечке через плечо:

— Когда вернётся майор, дашь ему поесть-выпить, а потом — ко мне! Его, не себя!

 

87. Нашей легенде не хватает несбыточности…

 

Я был прав. Меня стошнило.

Стоило мне вернуться в кабинет — весь мой желудок взметнуло вдруг к горлу. Я прикрыл рот и бросился к веранде. Ключ торчал теперь в замочной щели.

Рвало меня, правда, недолго. Но я ничего и не ел. Тархуном отравиться нельзя. Тархун — не лаврентиева мамалыга. Или лазарева сельдь.

Отдышавшись, я задрал голову вверх. Небо по-прежнему кружилось в плотном снегу.

Шагнув к яблоне в глиняном горшке, я дотронулся до заголившейся ветки. Потом прикрыл её отставшей холстиной, но мысль о детстве погнал теперь прочь.

Погнал и белок, встревожившихся за вождя.

Что же произошло? — спросил я себя. Этот привычный вопрос не имел сейчас смысла. Ничего не произошло. Просто впервые в жизни меня вытошнило ни от чего. И тревожиться незачем, поскольку просто впервые же в жизни я постарел.

Догадку о подкравшемся конце тоже, впрочем, погнал. Старость ни при чём. Хотя беспричинная тошнота находила на меня и раньше. На Надиных похоронах, например.

Но до рвоты тогда не дошло. Я защитился злостью.

Тащился в толпе за гробом и думал, что теперь — и навсегда — остаюсь один. И некому меня любить. И теперь никому уже нет дела до моей души. И что это очень несправедливо. Даже если она, эта душа, пустая. Как почти у всех людей.

И всё равно это несправедливо, что никому теперь нет дела до моей души. Я нормальный человек. Настоящий. Я не могу жить, если никому не нужен…

Шёл я ровно, но Ворошилов, вышагивавший рядом, то и дело сжимал мне локоть и выговаривал два слова: «Сосо! Крепись!» Каждый раз, правда, менял порядок. Я молчал, и ему казалось, будто я в нём нуждался. Будто от его прикосновений мне становилось легче. Или от слов.

С каждым шагом становилось, наоборот, хуже. Потому что я в Ворошилове не нуждался. Ни в ком кроме Нади. А её уводили…

И поднялась тошнота. Её беспричинность испугала. И не так, как пугает помышление о цианистом калии в пище. Иначе испугала.

Я понял, что моя тошнота не беспричинна. И что тошнит меня по ужаснейшей из причин. По причине бессилия перед одиночеством. От этого ощущения бессилия во мне и всколыхнулась тогда злость на Надю. За то, что её уводили от меня потому, что она ушла сама.

Когда Ворошилов в очередной раз сжал мне локоть, я не дал ему открыть рта. Рванулся из толпы прочь и поехал домой.

Сейчас, однако, злиться было не на кого. Ёсик ни при чём. Я и сам уже догадывался, что когда-нибудь Учитель перестанет быть не только им, но и богом, — станет человеком. Настоящим. Но настоящий человек мне давно был не нужен.

К Иисусу я возвращался — после Нади — мучительно.

Быстрый переход