Лаврентий даже удивился моей прямоте. Но без неё Хрущёв не унялся бы.

Недавно, однако, его снова занесло. И когда Лаврентий пожаловался мне, что теперь тот изводит на Украине недобитых Гитлером евреев, я велел срочно отозвать дурака в Москву.

В этот раз Лаврентий удивился моей непрямоте.

Ибо, пусть я по-прежнему огорчил Никиту, напомнив ему, что он дурак, — сразу после этого обрадовал. Назначил партийным вожаком столицы. И сдружил его со Ждановым и Булганиным. Ибо между собой они спорили лишь по одному вопросу: кого следует убрать раньше — Маленкова или Берия?

Лаврентий, между тем, не приуныл. Уговорил бога вселить в Жданова грудную жабу, а в его ленинградских союзников — дьявола. Врага народа. Поскольку же Хрущёв смешон даже себе, то изо всей этой пульки остался Булганин.

Если Лаврентию удастся и впредь поддерживать с богом нынешние отношения, то — вопреки моим вычислениям — он может вырасти в главного вождя.

Я не желаю этого. И не вижу тому никакой возможности. Но вместе с тем не знаю иного выхода.

Оттого я к нему и снисходителен. И оттого каждый раз ликую, когда Лаврентию удаётся увернуться от меча, который над ним заносят. Даже — если заношу я сам.

А ликую я потому, что угадываю в том господний каприз. Который сильнее господней же логики. В весёлую минуту снисходительность бога к Лаврентию я объясняю тем, что он вегетарианец. Как и бог. Который тоже не ест живность не из жалости к ней, а из брезгливости.

Правда, Лаврентий делает исключение для вождей. Но к Молотову пока не подступился.

49. В Африке честным людям сказать нечего…

«Ты, Лаврентий, только и делаешь, что сознаёшься — „я тебе сознаюсь“, „я тебе сознаюсь“, — но в чём сознаёшься, не понять. Потому что не понять, чего хочешь!»

Тон у Молотова был уже такой, когда не понять было другое: что же он сейчас выкинет — рассмеётся или, наоборот, разобьёт трубку. Но он просто добавил:

«При чём, например, Христос?!»

«Неужели не понятно? Я к тому, что ты не африканец, правильно? Цивилизованный человек. А цивилизация — это не только мыло, как ошибаются англичане. Это ещё и настроение. Ты же не радуешься, когда тебя собираются кушать! Потому что — цивилизованный. А это значит, что ты не Христос. Не станешь лезть на крест ради непонятных вещей. Или подставлять другую щёку. Или сам, извини, нанизываться, как баба, на вилку или ещё на что-нибудь, если тебя хотят покушать культурно, а не как африканцы. То есть, с тарелкой и ножиком. Как в пульмановских вагонах…»

Судя по тону, Лаврентий уже не крутил телефонный провод свободной рукой. Он не знал, куда её деть.

«Ну, говори, говори!» — буркнул Молотов.

«Я и говорю. Ты обыкновенный человек. Здоровый. За исключением пустяков. О которых знаем только мы… А ведёшь себя, как Христос. Что бы с тобой ни сделали — молчишь. Но Христос как раз не молчал. Баба, например, у него была блядь, Магдалина, но он и за неё заступался. А ты за Полину твою, — хотя она даже больше, чем Магдалина…»

«Что-о?!»

«Полина тебе больше, чем баба. Жена. И работница.»

«Работник. Это слово по родам не склоняется…»

«Пускай не склоняется. Хотя — почему? Если на полях работают „работницы“, то почему в партии они становятся „работниками“? Но мне это не важно. Это ваше, русское, дело… Я говорю, что Христос не сидел бы сложа руки, если его работницу… А про блядей, кстати, можно — „работница“?»

«Не прикидывайся! Продолжай!»

«Не я прикидываюсь! Христос, говорю, не сидел бы, если бы Магдалину вдруг посадили.