Я уже говорил, что внутри черепа находилось двенадцать камней меньшего размера, чем рубиновые глаза, и в общем так оно и было, однако в глубокой выемке у основания черепа, носящей название «турецкое седло», лежал тринадцатый камень, полностью заполнявший собой впадину «седла», и этот камень был крупнее всех остальных и совершенно на них не похож. Он был округлой формы и довольно тусклой окраски, пока солнечный свет не упал на него, и тогда он заблестел и заиграл всеми цветами радуги, точно маленькая птичка-колибри, поскольку не было ни одной краски, ни одного оттенка, которые бы не светились в нем, — розовые, ярко-алые и багровые, зеленые, синие и золотые цвета — все смешивалось и переливалось в нем, как в перламутровых мантиях огромных тропических раковин, пока глаза не уставали любоваться этой роскошной феерией красок.

— Что это? — воскликнул я, не только ничего не понимая в драгоценных камнях, но даже не зная названий многих из них.

— Опал, — сказал сэр Джаспер, — но ни один христианин не видел еще ничего подобного. Клянусь собственной головой, Саймон, ты не прогадал, спасая того старого мошенника-индейца. И подумать только: с этаким приданым он позволил женщине обвести себя вокруг пальца! У меня просто нет слов!

— «Mon Dieu!», — подхватил я, — как сказал бы в данном случае де Кьюзак. Ну а что же остальные камни?

— Вот изумруд, — продолжал сэр Джаспер, выбирая из общей кучки зеленый камень. — А вот эти, голубые, — сапфиры, хотя, на мой взгляд, только один из трех имеет по-настоящему большую ценность; эти четыре прозрачных, словно горная роса, как ты знаешь, алмазы; маленький красный камешек — рубин, как и его родичи снаружи, а вот что это такое — я не знаю! — И он поднял овальный камень цвета зеленого яблока, простенький, как булыжник, но настолько яркой, живой окраски, что именно она и составляла всю его прелесть. Я часто ломал себе голову с тех пор над вопросом, что это был за камень, ибо, как вы узнаете впоследствии, если не бросите читать, опасения сэра Джаспера оказались небезосновательными, и, насколько мне известно, камень так и не попал в руки истинного знатока такого рода вещей.

Закончив осмотр и оценку камней, мы сложили их снова в череп ц, отставив его в сторону, приступили к трапезе, которую приготовил нам сэр Джаспер. Если кто-нибудь полагает, будто я отказался от участия в ней, отягченный страшными воспоминаниями о жестокой схватке в дупле мертвого дерева, то он ошибается: усталость и молодой аппетит взяли свое, тем более что мясо анаконды действительно оказалось довольно вкусным, похожим на куриное, хоть и отдавало немного мускусом. Во время еды я рассказал своим спутникам о своих ощущениях во время танца со змеей, и Саймон со смехом преподнес мне на память один из огромных зубов, который он вырезал из головы удава. Сейчас, когда я пишу эти строки, я вижу этот зуб перед собой висящим на стене среди прочих диковин и вспоминаю чудовищную голову рептилии, поднимающуюся из полумрака в ответ на мои крики, и дрожь снова пробирает меня, хотя с тех пор прошло уже много лет, и пальцы, сжимавшие шею удава, стали худыми и костлявыми и пригодными лишь для того, чтобы сжимать перо, восстанавливая на бумаге события далекого прошлого…

— Теперь мы обеспечены на всю жизнь, — заявил сэр Джаспер, — остается только доставить сокровище домой; но нам надо быть очень осторожными, и вот что я вам скажу: у меня есть план. Давайте разделим на троих три больших самоцвета — оба рубина и опал, поскольку ценность каждого из них, я считаю, намного превышает стоимость остальных, вместе взятых, — и пусть каждый припрячет свой камень где-нибудь на себе: если мы попадем в руки индейцев или испанцев, они заберут череп и другие камни, но им и в голову не придет обыскивать нас, поскольку они будут уверены, что нашли все!

— А почему бы не разделить все, а череп выбросить? — спросил я.