— А как Вы видите свою судьбу? — уставший, сонный, Заруцкий уже не такими глазами смотрел на женщину, ему бы поспать пару часов, тогда и взгляд озабоченного мартовского кота вернется.

Отчего-то данный факт, отсутствие сального взгляда, немного расстроил Софию, но, что естественно, женщина не подала вида, она даже сама себе в этом отказывалась признаваться. София Юрьевна старалась думать о том, как скоро она сможет исповедоваться в своих греховных мыслях и причаститься. Бог не оставит ее, даст силы сопротивляться бесовским желаниям.

— Если Вы меня отпустите, то я смогу заплатить Вам выкуп. Пять тысяч, десять? — приподняв подбородок, говорила София.

— Так Ваш муж заплатит, может и больше! — вспылил Заруцкий, повышая голос.

Пусть пять тысяч и были баснословным богатством, но впервые большое число серебряных монет не вызвало блеска в глазах казака. Атаману сильно не понравилось то, что его пленница собирается быстрее его покинуть. Он же ей никакого зла не причинит, будет защищать ото всех, хоть бы и от самого себя. А она… вот так, быстрее откупиться. Хотя деньги-то сказочные предлагает.

В это же время София думала о том, что ее мужу будет намного удобнее просто от нее отказаться. Вот даже взять и распространить ложь, что она была с этим… Заруцким. Уже были попытки Януша обвинить Софию в супружеской неверности [в РИ были такие беспочвенные слухи, что София имела любовников]. И уж точно Януш не заплатит и ста коп грошей за вызволение жены.

— Отпустите меня! — нерешительно, даже не будучи уверенной, что она хочет вернуться в свою унылую жизнь, попросила София.

— Нет! — жестко ответил Заруцкий, выбравшись из кареты, в которой везли Софию Юрьевну Радзивилл, в девичестве, Олелькович-Слуцкую.

Между тем, серьезных препятствий огромный, растянувшийся на пятнадцать верст поезд, не встречал. Могилевский гарнизон отправился на север, к Шклову, где был потрепан силами Захария Ляпунова, хотя и русские потеряли более ста человек. Гарнизоны Чечерска и Бобруйска объединились и попытались воспротивиться уводу большого количества людей в Московию, но что могут сделать две сотни конных? А пешие просто не успевали дойти.

Шляхта всполошилась, пошел зов чуть ли на посполитае рушанье, но те мелкие отряды панов, которые устремились в погоню, не представляли силу. Им бы еще дней пять-семь, чтобы объединиться, провести перегруппировку, избрать командиров, а то и попировать чуток, не без этого. Но кто же даст столько времени!

А на вторые сутки, после выхода из Быхова полил дождь… Это была катастрофа. Кони застревали, не говоря уже о телегах, люди моментально заболевали. И Заруцкий… пойдя на поводу у княгини Слуцкой, даже стал оставлять в деревнях сильно заболевших людей, но только не мастеров. Впрочем, мастера уже были в Пропойске, где пересаживались на новые телеги со свежими лошадями.

Из двенадцати тысяч человек, которых вел на новое место жительство атаман Заруцкий, дошло чуть менее десяти. Были и побеги и травмы и… даже смерти в те пять дней, которые понадобились для перехода на русские земли. Правда, и после прихода в Россию, вдруг, тучи не развеялись, и погода не улучшилась, но тут уже были и стрельцы с шатрами и Смоленск не далеко. Там люди передохнут и отправятся в Москву, где перезимуют, а после… как государь решит.

А предатель лях пока выжил. Заруцкий, как не чесались руки, и сколь не сверкала сталь сабли, требуя поганой крови, посчитал, что Кржицкий ещё пригодится.

Глава 13

Москва-Преображенское

15–16 октября 1606 года.

— Ну! И отчего ты плачешь? — спросил я Ксению.

Никогда такого не было и вот опять. Не припомню, чтобы после ночи со мной, смею надеяться не самой неумелой ночи, женщина рыдала.