— Что у него? — спросил я у моего доктора, который отрабатывает свой хлеб, пока кого не найду посмышленее, или все же этого вразумлю.

Еремы на месте не оказалось.

— Три дня был без памяти. Длань отрублена. Прижег, где зашил, как ты, государь-император и говорил, шелковой нитью, да пропущенной через уксус. Стало заживать, жить будет, — отчитался доктор.

— Гречей и коровьей печенью кормили? — спросил я.

— Да, я уразумел, что он крови много потерял и нужно гречу есть, да кровяную печень, говядину. Еще вина немного давали, — уверенно, как-то победно, сказал доктор.

В принципе, я и не знал, что еще нужно было сделать. Антибиотиков нет, стрептоцида тоже.

Ермолай был у своей жены, вернее, со своей женой, так как кухарская, где находилась женщина, все же не собственность Фроси. Пусть дел у меня за гланды, но решил сказать Ермолаю, человеку, который стал рядом со мной одним из первых, хоть какие слова. Он мой человек и в очередной раз это доказал. И то, что побежал к моей жене, а не спасать свою — стоит благодарности, пусть и поступок вполне рядовой для служивого.

— Государь-император! — Фрося с Еремой поклонились.

— Ты почему здесь? — спросил я.

— Прости, государь, за ответ такой, но сколько не лежи, а рука не вырастет. Ты прости меня, не углядел измены, — Ермолай рухнул на колени.

Пришлось объяснить и пожурить. Но не стал я говорить, что в произошедшем виноват я. И даже не потому, что просмотрел Али, а из-за того, что так и не наладил в должной мере систему госбезопасности. Как военный, я направил силы, что могли и крамолу выявлять, на нужды военной разведки и организации специальных операций. Нужны два ведомства. А Захарий Ляпунов раздвоиться не может. Ну, и Али — он почти с первых дней существования службы телохранителей и я лично привлек его к этому.

— Ничего! Крюк тебе, али перчатку на руку, замест длани, так и в бою еще сгодишься! И пока ты голова над телохранителями, так что набирайся сил и через седмицу, или две, может, и после Крещения Господня, жду участия в тренировках, — сказал я и поспешил в приемный зал, а меня уже окружали двенадцать кремлевских телохранителей, присоединившиеся сразу после въезда в Кремль.

Быстро сорганизовались. Сложно моим охранникам придется, меньше их стало. Но людей, которые прибыли со мной нашлось кому сменить. И получалось, что я, уставший от дороги, работаю, а люди мои уже отдыхают и сальными взглядами присматривают к какой кухарке поприставать.

Я так и не понял механизм, как в этом времени распространяется информация. Как у человека будущего, я подспудно равняю способы доставки новостей этого мира и того, откуда переместилось мое сознание. Ну, как могли так быстро узнать бояре, что я прибыл? Ну, ладно, узнали. Но они уже и собраться смогли на Боярскую Думу.

Я же думал посовещаться уже после Рождества, ничего слишком срочного не было. Вообще жизнь замерла с пришествием суровой зимы и можно говорить только о перспективах и планах на весну. Зимой никто не воюет… пока. Я-то думаю, что это неплохое время для военных действий: и не ждет никто, и по рекам можно лихо проскочить. Некогда монголо-татары показали, как нужно воевать зимой.

— Государь-император! — как будто тренировались, в унисон сказали бояре, как только я спешно, лишь одев кафтан по богаче, зашел в тронный зал и занял свое место на массивном троне. — Мы прибыли, дабы сказать тебе, что никто из нас не измысливал супротив тебя и семьи твоей ничего дурного.

За всех говорил князь Телятевский. Он же и объяснил причину собрания. Все-таки недавние казни создали мне репутацию жесткого правителя, который не особо думает: казнить или миловать и чаще выбирает первый вариант.