Оглядевшись, я увидел новое лицо среди бояр. Нельзя вот так взять и прийти на заседание Боярской Думы, даже, если бояре собрались только лишь для того, чтобы увидеть меня. Поэтому, у меня был только один вариант — это Матвей Михайлович Годунов прибыл из Тюмени. Вопрос только почему Ксения не сказала? Хотя можно ли было говорить о родственных чувствах между неблизкими родственниками, объединенными лишь одной фамилией? Где он был, когда убивали Федора Борисовича?

— Матвей Михайлович! Я рад тебя видеть подле себя, — сказал я и мужчина невысокого роста с недобрыми глазами, поклонился, а я обратился уже ко всем. — Я вас не виню, знаю, кто это покушался. А в остальном… побыть с семьей мне нужно, да с дороги отдохнуть. Через седмицу соберу Думу, будет что обговорить.

Бояре, с явным облегчением на лицах, стали раскланиваться и уходить. Оставались только двое — Телятевский и, собственно, Годунов. Оба боярина хотели дождаться выхода всех остальных, и приватно со мной поговорить, оттого было смешно за ними наблюдать, как два мужика жгут друг друга глазами. Вот чуть было не предложил выкинуть на «камень, ножницы, бумага», кому первому со мной поговорить.

— Матвей Михайлович, ты где остановился? — спросил я.

— Так пока на постое встал на постоялом дворе, — чуть обиженно отвечал Годунов.

Ну, да, а где ему еще быть. В Кремле поселить? Рыльцем не вышел. А усадьбы Годуновых уже и не принадлежат им. Нужно вернуть поместья, да выделить из поместий территории в наследственную и неотъемную вотчину. То же самое нужно продумать с иными боярами. Хотя у многих эти самые вотчины имеются. Не хотелось отдавать шуйские вотчины. По праву они могут отойти Скопину-Шуйскому, но пусть головной воевода даст повод официально передать вотчины «тридесятого родства» дяди.

— Забирай усадьбу, что ранее была твоей! Да посети Ксению Борисовну! Опосля придешь и поговорим! — сказал я, решая проблему кому первому со мной говорить.

Еще немного и, я был уверен, начался бы местнический спор. А это мне сейчас совсем не нужно. Тем более, что Телятевский должен был выиграть и тем самым «опустить» Годуновых. А у меня жена из этого почти разгромленного семейства. А так, пусть Матвей пообживется, может, каких, условно «опричненных» вокруг соберет, да не даст иным это сделать.

Разделяй и властвуй! Такой принцип главенствовал в политике Древнего Рима, но мало что фундаментально изменилось с того времени. Вот и я разделяю и собираюсь властвовать. Множественность политических группировок, занимающихся местечковой грызней, позволит мне не только удержать престол, но и укрепить его.

— Государь-император! — низко склонившись в глубоком поклоне, чего ранее за Телятевским я не замечал, князь протянул мне письмо.

— Сам разверни, Андрей Андреевич! — потребовал я.

Не помню, не слышал, чтобы в России кого-то травили вымазанными ядом листами, но Телятевский держал письмо таким образом, что его пальцы оставались на печати, на касаясь самой бумаги. Понимаю, что дую на воду, но, как иначе?

Телятевский подрагивающими руками развернул письмо и вновь протянул его мне.

— Сам зачитай! — сказал я, будучи смущенным неуверенным и даже испуганным поведением князя.

— Великий государь-император, пишет тебе холоп твой Ивашка. Ведаю я, что совершил супротив тебя зло, умышляя недоброе, в том винюсь. Токмо я русский человек и не могу кровь лить соплеменников своих. Оттого молю тя, государь, милости прошу и быть услышанным.