Loading...
Изменить размер шрифта - +
Сначала нас вежливо попросили из палаточного лагеря, когда Саманта подрезала растяжки у двух соседних палаток. И все бы ничего, но в одной из них сидела какая‑то астматичка. Это было на Луаре. А в Вандее мы разбили палатку рядом с немцем, контуженным на русском фронте. Так он каждую ночь вопил: «Ложись! Бомбят!!!» Естественно, все просыпались. Не знаю как ты, а я в гробу такой отдых видал… От немца мы, понятно, сами смотались.

– А я думал, вы плавали по Дордони. Бетти говорила, что Ева прочитала книжку про реки Франции, и там так здорово…

– В книжке, может быть, и здорово, но только не на реке, – перебил его Уилт, – по крайней мере, не на той, где я поплавал. Евочке непременно захотелось поставить палатку у ручья. Как стемнело, начался ливень, и ручей стал речкой. Все промокло, палатка тоже. А она ведь мокрая весит черт‑те сколько. Течение бешеное, на берегу колючие кусты, фиг вылезешь.

– И я, в двенадцать ночи, мокрый до нитки, как дурак с этой палаткой… – Уилт обессилено замолчал. Тяжкие воспоминания доконали его.

– А дождь все лил и лил, – сочувственно закончил Брэйнтри, – зато хоть опыта поднабрались, да?

– Уж поднабрались так поднабрались, – Уилт покачал головой, – аж пять дней набирались, на шестой сняли номер в гостинице.

– Вот это лучше всего! Тут тебе и вкусно поесть, и мягко поспать…

– Тебе – может быть. А у меня не вышло. Саманта сподобилась нагадить в биде. Часа в два ночи чую – воняет… Все, давай о чем‑нибудь другом!

Они зашли в пивную «Свин в мешке» и заказали по кружке пива.

 

* * *

 

– А как же, все мужики эгоисты, – говорила Мэвис Моттрэм, сидя на кухне у Евы. – Вот мой Патрик. Редко ведь придет домой раньше восьми. Зато отговорка у него всегда готова: в университете, мол, задержался. Как же, в университете! Небось у студентки зачет в постели принимал. Да я не против, ради Бога. Я ему так и сказала вчера: «Бегаешь за другими бабами – дело твое! Но знай: я не буду смотреть на твои штучки сложа руки! Каждый делает что хочет!»

– А он что? – Утюг с отпаривателем зашипел, и Ева принялась гладить платьица близняшек.

– Сморозил какую‑то глупость типа «Моя штучка любит, когда руками». Мужичье наглое! С ними без толку разговаривать!

– А мне иногда хочется, чтоб Генри был чуть‑чуть понаглее… поживее, что ли. Он и раньше спал на ходу, а теперь пока доковыляет с работы, так вообще будто тряпочный. Оно и понятно, километров десять идти.

– Ой ли… В тихом омуте…

– Что ты! Какой там омут! Как девочки родились, он стал серьезнее.

– А ты спросила себя, с чего это вдруг?

– Не то, что ты думаешь… Просто он очень заботливый. Просыпается в семь утра, приносит чай в постель, а вечером всегда готовит мне витаминный молочный напиток.

– Вот если б мой Патрик такое отмочил, я бы сразу почуяла неладное. Неспроста все это.

– Спроста‑неспроста, а Генри ведет себя как обычно. Он очень добрый. Вот только иногда за себя постоять не может. Говорит, мол, пятеро женщин в семье. Совсем его затыркали.

– А будет шестеро, если ты пустишь в дом квартирантку.

– Ну, не совсем квартирантку. Ирмгард будет просто жить у нас в мансарде, а в свободное время обещает помогать по дому.

– Помогать будет? Тебе надо с семьей Кроттки поговорить. Они к себе финку взяли. Так она до обеда дрыхла и жрала за пятерых. В общем, чуть их по миру не пустила.

– Финны – они такие, – согласилась Ева, – а Ирмгард – немка.

Быстрый переход