— Так ж дочку он сватал многим, никто не берёт, говорят, неказистая, да ум с горошину. Ты не горячись, подумай, — отозвался один из старейшин.

— Пребрану её ум не нужен, коли с холопками водится, счёт потеряв, беспутник! Одурел совсем. Я его проучу, — шелестел голос Вячеслава. — Срамит только. Вот и пущай получает суженую. Терпению учится и смирению. Надоел.

Больше не в силах вынести давление, Зарислава быстрым шагом пошла со двора, мимо столов, вырвалась из шумной толпы, побежала по деревянному настилу к воротам, покинув детинец. А когда очнулась, поняла, что забрела на капище, выстроенное под открытым небом среди дружинных и хозяйских изб. Здесь было сумрачно и тесно, но вместе с тем ощущалась защита покровителей. Стоило бы уйти, ведь сюда мог забрести кто угодно, а попадаться на глаза в таком рассеянном виде не хотелось. Но Зарислава от чего-то не сделала и шагу назад. Ребристые стены построек отвечали безмолвием, внушали защиту. Сюда уже никто не явится.

Тишина спеленала воздух, и только изредка доносились приглушённые возгласы и смех с княжьего двора, да трещали горевшие ветки на краде — кто-то и здесь недавно подносил требы. Зарислава ахнула, когда различила в сполохах костра женский лик Богини Сва, хранящей здесь мир и покой. Средь дымных занавесей меркнущего заката просачивался тонкой желтоватой полоской нарождающийся месяц.

Зарислава ощутила успокоение, из груди свободно вырвалось задержанное дыхание. Она неспешно приблизилась к краде, ступая по вытоптанной тропе. Из-за неподвижности воздуха серебряный дым поднимался столбом и только над покровами изб рассеивался едва ощутимым ветром. Переливались огненными всполохами угли, дышали теплом, бросая в воздух искры, которые тут же гасли и опускались серой крошкой на землю. Зарислава подняла голову, вглядываясь в образ, в прорези глаз с точками в середине, незыблемо смотрящие вдаль, вынуждающие прирасти к земле.

— Что же теперь будет? — прошептала она.

Сей же миг сделалось гадко и отвратно, что-то рушилось безвозвратно и жестоко. А Радмила… Неужели счастье княжны недолгое? И сказать бы об угрозе, предупредить, но Зарислава не могла.

— Почему? — спросила она и вскинула голову.

Лик Богини растворился, и перед глазами предстал Марибор, такой, каким она запомнила его в холодном лесу в своём видении — беззащитный и напуганный. Тогда ему некому было помочь. Он беспомощно взирал на то, как гибнет его мать, как извивается в огне, как срывается на крик её голос, слышал проклятия Творимира. Зарислава задрожала. Она накрыла ладонью рот, будто собиралась кричать, но как наяву ощутила на губах горячее касание, а потом вкус губ Марибора… Из глубин в ответ поднялось опаляющее волнение. Травница упрямо дёрнула подбородком, повелевая себе не вспоминать, задушив и боль.

Завтра Зарислава покинет Доловск и уже никогда не узнает, решится ли он исполнить месть. Со временем она забудет эту долгую поездку, перевернувшую всю её жизнь. Постепенно уйдут и воспоминания, заживёт, как и прежде, спокойно и мирно, зная только, что где-то оставила часть себя.

Зарислава плотно сжала губы. Запах дыма горчил на языке, въедался в глаза, вынуждая щуриться. Сбивчивые мысли замельтешили, как гарь над костром, серые, назойливые, они зачерняли душу, не давая мыслить ясно. Сердце будто свинцом налилось. Пришло горькое осознание — она не помогла Радмиле. Нет. Не исполнила долга перед Славуньей. Не смогла запутать смерть, прогнать. Смерть лишь сильнее засела в сердце, будто наконечник стрелы, оставшийся в плоти, который Зарислава пыталась вытянуть так неумело и глупо. Её испытание оказалось слишком сложным, и она его не прошла.

Зарислава опустилась на колени.

— Матушка Славунья, — вырвалось имя Богини из уст вместе с обрывистым дыханием. — Не за себя прошу, за других.