И вернётся ли?!
Надо передать разговор с матерью. А он молчит.
Между ними — неискренность и ложь.
Не сказал и о своём раздвоении. Один хочет спасать людей, другой смерти боится и сам хочет спастись.
Что за жизнь в селе? Пшеницу возить, под драндулетом валяться. Ещё что-то такое же простое, обыкновенное поведёт его изо дня в день — до свежего холмика на их кладбище. На глазах старились мужчины в селе, превращались в дедов. Одно и то же каждый вечер: посиделки на завалинках и дым над каждым сначала от послевоенных самокруток, потом от сигарет, завезённых из города. Одни и те же пожелания на свадьбах и плачи-песни на похоронах. Проторена предками колея и для него — вперёд, на срок отпущенных ему лет, известная до каждой секунды. Нет, не хочет он такой жизни! И не только потому, что стало голодно, а в лужах может утонуть ребёнок. Не хватает ему воздуха в их захолустье. Мало ему матери и Степи и нескольких односельчан в правлении, он хочет, чтобы слушали его сотни человек и каждый день случалось что-то новое! Даже Мага не смогла бы спасти его теперь от бесперспективности жизни. Неясное томление, объяснения которому он дать не может, тайны Прошлого, открыть которые, как ему кажется, он сможет лишь в городе, жажда спасти брата и найти Магу гонят его прочь отсюда!
Степанида — часть его, и никогда у них не было тайн друг от друга. Надо бы успокоить её: скоро увидятся. А чувствует: он и от неё сбегает, от своей вины — не должен был жить с ней до свадьбы! Честно ждал её восемнадцатилетия. А в тот час… что случилось? Видно, слепая жажда взрыва, и им-то самим неосознанная, оказалась сильнее! Захотел, и Степь принадлежит ему! Пряный запах трав. Едва заметный пушок над губой.
Детский этот пушок… Зачем так — без свадьбы?!
Надо бы взять её с собой! Но куда: где спать, что есть?
— Чего остановился?! Идём! Опоздаешь!
На остановке чувство вины растворилось в болтовне стоявших в очереди, в пыли, поднятой подъехавшим автобусом.
— Скоро вернусь. Привезу брата, свадьбу сыграем как положено. Жди! — всё-таки сказал.
Неверящие глаза у Степи. Сняла с головы венок, положила в его баул.
Полез в безвоздушное чрево автобуса. Сзади напирали. И вдруг развернулся, двинулся к двери, выставив впереди себя баул, не обращая внимания на злые крики. Выскочил из автобуса потный, помятый. Хотел обнять Степаниду, не смог. Хотел сказать, что любит. Смотрел — запоминал.
Автобус везёт его из прошлого в будущее.
Замкнутое пространство, духота. Потные люди сдавили со всех сторон, при малейшем толчке наступают на ноги, бьют локтями, шёпотом говорят о подступающем голоде, о том, что без суда-следствия хватают людей, увозят неизвестно куда.
Брат писал: его друзья рискуют жизнью. Значит, в городе — опасно?! Чёрт дёрнул его тащиться туда!
Но там — Мага, брат и таинственный Адриан.
Протерпев несколько часов раздражающую нервы болтовню и неподвижность, не выдержал: вышел из автобуса.
Степь сменилась лесом. Днём ещё ничего, а ночью из-за каждого дерева кто-то глядит на него. Вот когда ожили тролли, лешие, бабки-ёжки, кощеи из сказок, что рассказывали ему в детстве! Загугукали, заухали разными голосами. Пристроился спать под кустом, чтобы хоть со спины не ждать нападения. Но и со спины проскваживал холодок, казалось, кто-то притаился там. А кто-то подкрадывался сбоку: шуршали шаги. Глаз не открывал. Пусть убьют, лишь бы не увидеть страшной рожи! И, только когда забрезжил рассвет и кусты с деревьями обрели свои очертания, провалился в сон. Баул с каждой трапезой становился легче. Кроме лепёшек и яиц, что дала мама, в нём были лишь пальто, смена белья и венок Степи.
В сёлах точно такие же измождённые, как у них, люди грузят в фургоны урожай и туши. Иногда его пускают переночевать, потчуют молоком, но чаще приходится спать на скамье перед магазином или чьим-то домом. |