— Завтра она явится в мой цех! — сказал Карел.

— И в мой.

— Завтра мы потеряем ещё многих! Не могу всех отправить в командировку, как Гюста.

— Из-за тебя, Апостол!

— Апостол, ты виноват в гибели людей, не дал убрать Эвелину! Прикажи!

Бунт?!

— Она слишком много знает, она уничтожит всех нас!

— Да чего тебя спрашивать?! Я сам…

— Тогда… чем… мы отличаемся от них?! — тихо спрашивает Апостол. — Инерция жестокости. Он ударил меня, я ударил его… А если не ударить в ответ?! Да, четыре человека! Это очень много. Теперь смотрите, мы убиваем одну Кропус. И вы думаете, Властитель нам простит? Что он сделает? Ну?

— Объявит террор, — говорит Марика. — И не четырёх… уберёт сотни, одним махом… За такую…

— Эвелина — необыкновенно нужный Властителю человек. Понимаю, больно. — Апостол виновато вздыхает. — Нам остаётся только игра. Стать тише воды, ниже травы. Всех наших из цехов перевести на другие работы… Не получится устроить наверху, отправить в изгои!

— Что это такое? — спрашивает Джулиан у Марики.

Она пожимает плечами.

— У нас есть ночь… Эвелина не должна найти ни одного нашего, как бы ни старалась! Давайте посмотрим возможности…

— Папа, вот списки работ, куда можно определить людей.

— И мы должны выполнять каждое распоряжение Властителя и Эвелины, — говорит тихо Апостол. — Но ни одно распоряжение не должно быть выполнено. Продолжается великая игра.

Бунт погас сам собой, не успев разрастись.

Вышел вместе с Конкордией.

В лифте она нажала самую нижнюю кнопку. И за руку, как ребёнка, повела за собой. Через что-то следом за Конкордией переступает, что-то обходит.

«Где мы?» — вертится на языке, но ни о чём не спросишь: мутится в голове, тошнит, сейчас он упадёт и не встанет. И не надо будет хоронить.

В ту минуту, когда он, в самом деле, готов рухнуть, в лицо плещет холодом и раздаётся звонкий голос Конкордии:

— Осторожно, ступени.

Раскрытым ртом хватает воздух и не может надышаться. Вместе с холодным воздухом врывается тяжкий запах. И снова ко рту поднимается тошнота.

— Кладбище! — говорит Конкордия и отпускает его руку.

Перед ним, куда хватает взгляда, под сереньким светом прожекторов туши коров, свиней — уж ему-то не знать! Только никогда не видел так много сразу.

— Со всех сёл сюда, — объясняет Конкордия.

— Зачем? — Подходит ближе. В тушах — черви.

«На этот раз забрали всё… Больше не могу…»

Измождённые люди — на всём его пути из села в город!

Один год Степь возилась с телятами, играла, кормила, чистила — сколько любви и труда вкладывала! А в день забоя… что с ней стало! Она кидалась на живодёров с кулаками, плакала, закрывала собой телят!

Кому, зачем понадобилось бессмысленно губить…

— Лучшие отданы верхнему этажу.

— Не понимаю, зачем…

— На! — Конкордия протягивает порошок. — Чуть не каждый час пью! У меня ещё воображение такое… вижу их всех живыми! Дома растила овец. Очень умное животное. Мы играли…

— Зачем? — тупо повторяет Джулиан. Жадно слизывает с бумажки безвкусный порошок, терпеливо ждёт его действия.

Но вот кладбище точно туманом прикрывается, сердце перестаёт бухать и не стучит больше дятлом в голове «зачем».