Не менее, чем полсотни конных уже через тридцать секунд были в зоне поражения, и отряд начал стрелять.

— Уходите! — прокричал Антуан, с осуждением смотря на Егора. — Я, надеюсь, дело того стоило… смерти братьев не напрасны!

Француз говорил без акцента и обреченно.

— Уходим! — скомандовал Егор и четверо его бойцов последовали приказу, а один, который первоначально и оставался с Анри, не подчинился.

Не было время разбираться с вопросами неподчинения. Нужно либо спасать часть группы, либо погибнуть всем. Польские конные, получив первые выстрелы и лишившись не менее семи воинов, стали заходить с боков, стремясь взять в окружение русских, но не приближаясь сильно близко, чтобы не терять и далее своих бойцов.

Егор бежал, слезы катились по щекам, но он гнал мысли о неправильности случившегося. Группа нанесла столько ущерба противнику, что потери оправданы — это главный довод для будущего морального самокопания командира.

Четыре диверсанта уже пробежали мимо большинства ловушек и углубились в лес, когда Егор дал приказ отдышаться. Двое бойцов сразу же упали на мокрый мох, но Зверь остался на ногах.

— Командир! — обратился к Егору Яков, по прозвищу Зверь.

— Что? — отрешенно спросил голова группы.

От последующего удара, Егор и не думал ни уклоняться, ни его блокировать. Он и сам хотел бы себя ударить.

— Все! Не вернем больше никого! — истерично выкрикнул Афанасий Ступин с позывным Рысь.

— Ты! Знал же, что не все вернуться! Добрых мужей залишились! — выкрикнул Зверь и впервые за лет семь заплакал.

Яков Корастылев, который Зверь, впервые привязался к людям. Этот факт остался незаметным, так как он все еще был молчаливым. Ранее Яков и вовсе разговаривал только с Захарием и Прокопием Ляпуновыми. А тут…

— Это война… тут погибают! — сказал Егор, сплевывая кровь.

— Что ты, мальчишка, знаешь о войне? — сказал Зверь, и в нем вновь проснулся человек.

Яков отошел в сторонку, чтобы никто его не видел таким… человечным. Слезы лились ручьем. В солоноватых каплях горечи была и боль утраты семьи и потеря друзей, и сожаление, что жизнь уходит, а нет никого близкого, нет дома, куда хотелось бы вернуться, пусть и из таких походов. И почему получилось так, что эти молодые парни погибли, а он, который живет только по наитию, остался жив.

И пусть и дальше Яков останется Зверем, но это теперь будет лишь позывной и то на время боевых выходов.

— Ты все? — спросил Егор, которому было не менее тяжело, но ответственность за остатки группы не позволяли долго рефлексировать. — Уходим к Угре!

*…………….*…………….*

Гетман Станислав Жолкевский смотрел на двух изуродованных людей. Один был без трех пальцев, с прожженной раскалённым железом правой частью лица — это десятник Федор Смолянов. Другим человеком, у которого руку окунали в кипящую воду, а после прижигали левую часть лица — был француз Антуан Арно. Что нужно, оба рассказали. Есть у человека такое состояние, когда от боли и начинающегося помешательства, он уже не контролирует, что именно говорит. Вот в таком состоянии побывали и Арно и Смолянинов. Их уже окатили водой и даже дали немного хмельного, чтобы пригасить боль.

— Мисье Арно, ну вам то зачем все это? Они же ортодоксы и схизматики! Я повторю свое предложение, чтобы вы дали клятву и отправились к русским, ну а после нам расскажете о планах московитов, — говорил Жолкевский на русском языке, который оказался знаком и гетману и французскому наемнику.

— Есть Бог и в них, не могут такие люди не быть обласканы Богом! И не предам я тех, с кем из одного горшка ел, — отвечал француз.