Швеция… она на подъеме. Вот-вот должна начаться война Швеции с Данией, очередная, названная Кальмарской, которая закончится победой шведов. Чуть позже Швеция возьмет Ригу и разорит Польшу. Густав Адольф в той истории порезвился на польских просторах знатно. Зачем нам такая химера под боком? Пусть у Речи Посполитой останутся хоть какие силы для сопротивления шведской экспансии. Тогда Россия станет арбитром, за лояльность которого будут бороться обе стороны конфликта. И мы посмотрим, чьи торговые пути в Европу нам подходят лучше: польский, по рекам и суше, или шведский, через Балтийское море.

— Вот… — я выдохнул после получаса объяснения ситуации. — А уничтожим Сигизмунда, пусть горит он в Аду, шведы усилятся настолько, что после нам туго придется. Швед — враг более сложный. Они будут вкапываться в землю, сковырнуть с которой окажется сильно болезненно.

— Прости, государь, но как ковырять шведа я знаю, уже знаю. Тут пушки –головное! — встрял Скопин-Шуйский.

Михаил был фанатиком войны и ему только «ковырять» неприятеля. Увлекающаяся особа этот самый знатный боярин России.

В избу, что была поставлена внутри крепости, без стука вошел Ермолай. Сделать это он мог только в одном случае — король соизволил поговорить по душам. Ерема сразу же скрылся за закрытыми дверьми, как только уловил мой взгляд. Впрочем, дерзость Еремы осталась без внимания членов Военного Совета.

— Ну, бояре, сам карла ляшская решил переговорить! — с улыбкой сказал я.

— Вам… ангелы напели об этом? — удивился Пожарский, который знал, что я сам собирался посылать переговорщиков, но до совещания не сделал этого, как не было и польских парламентеров.

Это хорошо, что сказал про песнопения ангелов, а не то, что мне «черти шепчут».

— Нет, Дмитрий Михайлович, это только что Еремка сказал. Мы условились, что если прибудут переговорщики, он заглянет на наш Совет. Или вы думаете, что мой слуга неразумный и не почитает знатных бояр и государя, врываться к нам в горницу? — я усмехнулся, наблюдая, как присутствующие расслабились.

Но это звоночек! Они, что, действительно, среагировали на вражескую пропаганду, что я колдун? Нужно обязательно в Москве сотворить что-то вроде массовой молитвы, а после съездить на моления куда-нибудь.

*…………*…………*

Сорокалетний мужчина с залихватскими усами и «козлиной» бородой, в черной одежде с серебряными пуговицами и, под стать им, с вкладками того же металла на тонком поясе, смотрел на меня с большим интересом и… с очень сложными, непонятными мне эмоциями. Может и страх, или тут и брезгливость. С чем сравнить?..

Наверное, похожие эмоции может испытывать мастер-виртуоз фехтования, который с юного возраста тренировал мальчика, вдалбливая, порой и розгами, науку, обзывая «бараном» и всяко иначе, но никогда не сказав доброго слова. И вот этот мальчик стал парнем и побеждает в поединке своего мастера. Мастер, будучи уверенным, что это случайность, продолжает оскорблять своего ученика и рассказывать тому, какое он все же ничтожество. И вот новый поединок… вновь проигрыш мастера. Растерянность, страх, неверие в случившееся.

Может и у польского короля нечто похожее на сердце? И нужно еще осознать, что ученик стал более мастеровитым. Но Сигизмунд мне не учитель, он враг, или попутчик в решении государственных задач, но русских задач.

— Ты… Вы… были иным, когда я подарил вам аудиенцию. Тогда… в Варшаве, — разговор первым начал король.

Мы располагались в шатре на той стороне Угры, где еще до полудня концентрировались польские войска для переправы и атаки на крепость, в которой я находился.