— Omnia fluunt Omnia mutantur [лат. Все течет, все изменяется]! — ответил я.

Нахватался я по верхам латинского языка. Тут, как понял, признаком хорошего тона является уместное, порой и не очень, употребление латинских выражений. Латинский… это что-то вроде системы определения сословности и знатности. Так что есть у меня выражения… как там «Logus penis bacis vitas». Ну подобные выражения вряд ли пригодятся в деле переговоров, а иные пригодятся.

— Брат мой венценосный! — обратился я к королю, которого от такого обращения чуть судорогой не скрутило. — Давай поговорим о деле!

Ох, что пинок животворящий делает, в смысле фактическое поражение в войне! Даже короли молчат, когда их всякие самозванцы братьями называют. Но он сам прибыл, тем признавая за равного.

— Мы уйдем! Но ты поставишь Мстиславского канцлером! — сказал король.

Я встал, улыбнулся, отошел к выходу из шатра, но остановился и сказал:

— Буду рад в следующий раз провести переговоры в Варшаве, в моем походном шатре. Или нет… в Кракове, Варшава достанется шведскому Карлу!

— Стой! — выкрикнул король. — Кто ведет так переговоры? Мы же только начали говорить!

— Так и не стоит говорить о том, что я не приму ни при каких условиях, — я повысил голос и продолжил говорить, произведя под каждый свой довод один решительный шаг к столу в центре большого шатра, вбивая слова, словно сваи в землю. — Ходкевич разбит! Полоцк и Витебск взяты шведами! Твои войска разбиты! Если еще не понял, что проиграл битву, то скажу, у меня уже вдвое больше воинов и в десять раз больше пушек! Могилев взят моим воеводой, прилетел голубь с сообщением! Шведы нацелились на Ригу! Посполитое рушение разбито! У меня еще есть войска, чтобы идти на Варшаву!

Последние доводы приходилось говорить уже без шагов, уж слишком много оказалось фактов.

Сигизмунд покраснел…

— Я не хочу, чтобы пала Польша, или шведский королевич Густав Адольф был выбрал польским королем! — забивал я последний гвоздь в гроб, в котором должны будут похоронены спесь, гонор и честолюбие польского короля.

— Сейм не выберет проходимца на трон! — неуверенно сказал король.

— Да? — я ухмыльнулся. — Мало протестантов в Польше? Может иезуитов, вдруг, полюбили?

— Ты сам иезуит! Католик! — выкрикнул король.

— Нет, — спокойно отвечал я.

— Но… мне докладывали! — чуть замялся Сигизмунд.

Он не был глупым человеком, об это можно было судить не только по умудренным глазам, внешности, но и по поведению. Король лишь растерялся от того, что я веду себя, наверняка, абсолютно не так, как вел тот… чье тело я забрал.

— Доказать это я не смогу! Вы же не станете признавать. А то, что у вас был духовником иезуит и ранее скрывалось, чтобы не смущать ортодоксов и вы заняли московский престол, — без моей помощи, сам король сделал правильные выводы.

Ну скажет он, что я иезуит!.. Так я сам составлял послание к православному народу по поводу того, что был раскрыт иезуит, который хотел убить меня и мою семью. Своих уничтожаю? Еще был заложен большой собор в Москве, езжу на богомолье, даже вместе с народом молился по православному обряду на Лобном месте. Что против этого есть? Тайное крещение? Ну скажет какой ксенз, что меня крестил, так я «открещусь» от обвинения, в лишний раз рассказав, как проклятые иезуиты хотят очернить русского царя. С таких доводов, что я, якобы, католик, можно еще и выиграть в рамках выстраиваемой системы пропаганды.