Две черные фигуры отделились от угрюмого каменного гребня и кроткими перебежками от дерева к дереву стали все ближе подходить к черной махине с дулом. Сто метров бегом и за дерево, еще сто метров и упасть в хлесткие прутья кустов. Вот машина уже совсем близко. На стволе отбрасывал яркое пятно фонарь Рертриха, а на снегу, привалившись к «шахматным» каткам, дремал часовой, голова у парня свесилась на грудь, а руки повисли на автомате.

– Еще танки, вот там, целый взвод, не меньше десяти, – прошептал глазастый Омаев и указал пальцем на виднеющиеся метрах в 300 силуэты бронированных машин. – Спят все.

– А это командирский танк, смотри, какой большой крест, и голова мертвая нарисована, – под электрическим светом Соколов явно рассмотрел черный рисунок черепа «тотенкопф», символа СС.

– И что будем делать, товарищ командир? – Руслану не терпелось открыть огонь по спящим фашистам, до сих пор горела внутри обида за избитого мехвода.

– Если часовой проснется, то засечет нас. Предлагаю обезглавить взвод, без командира они не будут знать, что делать. Надо снять охрану, а потом вырубить офицера. У них боевое отделение для командира прямо посередине, а значит, что он лежит ровно под люком. Резко оглушить, чтобы ни назад к орудию не смогли танкисты дернуться, ни в моторное – завести машину или подать сигнал. Снимай часового, только без шума, а я к люку.

Омаев кивнул в знак согласия, нашарил сбоку сук потяжелее и метнул его прямо в слепящий луч фонаря. Звякнуло стекло, и яркий свет погас. Командир и пулеметчик замерли, прислушиваясь, не проснулся ли охранник от резких звуков. Но парень крепко спал, лишь тяжело вздохнул и еще сильнее растекся по левому катку. Руслан ползком подобрался поближе и с размаху опустил приклад автомата на висок спящего солдата, потом выхватил с пояса кинжал, который достался от деда, и отточенным движением провел острым лезвием по шее. От удара немец беззвучно опустился вниз, заливая снежный покров черным потоком крови.

В башне танка Алексей осторожно приоткрыл люк так, чтобы не потревожить сон офицера внизу. Пригасил тусклый свет подвешенного к стене фонарика. Человек в глубине сонно приподнялся из-под шинели и пробормотал:

– Это ты, Майер? Что ты возишься?

– Это я, герр офицер, – ответил на немецком Соколов. Уткнул дуло пистолета прямо в грудь мужчине, чтобы шинель приглушила грохот выстрела, и выстрелил в упор. Немецкий офицер дернулся и тут же покорно затих, лишь шинель начала темнеть, напитываясь кровью.

– Эй, Майер, ты опять прибежал за шнапсом, – раздался шепот из передней части, где располагались места для механика и радиста. – Майору пожаловаться на тебя, чертов пьяница? Что ты там уронил?

– У тебя есть шнапс? – ответил Соколов, ориентируясь в темноте на звук голоса.

Протянутый в руке пистолет ТТ уткнулся прямо в лицо немцу и выстрелом разнес голову. Больше в танке никого не было. Алексей снова щелкнул рычажком фонарика, в слабом свете стало видно, что на кресле водителя лежал ничком танкист. Голова была залита кровью от выстрела. Соколов, стараясь не смотреть на убитых, изучил пространство вокруг, задержал взгляд на офицерской сумке, туго набитой документами. Он спрятал ее за пазуху, вытянул маузер из-под головы убитого офицера и взобрался обратно. Омаев ждал командира внизу, с автоматом в руках всматриваясь в сторону спящих грозных немецких машин.

– Все тихо, можем возвращаться?

– Да.

Только внутри родного «Зверобоя» чеченец дал волю волнению.

– Вот это немцы утром утрутся! Это им за Семена Михайловича! Я бы вообще потихоньку весь взвод перестрелял.

– Это слишком рискованно, и шуму наделаем.