Что это означало? Дело в том, что после пожара Москвы Александр I поручил составление нового пла­на города главному архитектору Царского Села В. И. Ге­сте. План был составлен очень быстро и утвержден вы­сочайше Александром I, возглавлявшим в то время за­граничный поход русской армии против Наполеона и вряд ли серьезно разобравшимся в плане. Однако глав­нокомандующий Москвы Ф. В. Ростопчин и Комиссия для строений имели серьезные возражения против пла­на Гесте. Начальник Чертежной этой комиссии С. С. Кесарино, выступая на заседании комиссии 17 ок­тября 1813 года и доказывая невозможность осущест­вления проекта Гесте, сказал, что «прожектированный план, хотя заслуживает полное одобрение касательно прожектов теоретических, но произвести оные в испол­нение почти невозможно, ибо многие годы и великие суммы не могут обещать того события, чтобы Москву выстроить по оному плану, поелику художник, полагая прожекты, не наблюдал местного положения». Дейст­вительно, «гладко было на бумаге», а осуществление плана потребовало бы уничтожения огромного числа домов, приостановило бы послепожарную отстройку, да и суммы, которые пришлось бы выплатить домовла­дельцам в качестве компенсации, были просто устра­шающими. В итоге к 1817 году составляется новый план, более скромный и реалистичный. Но план Гесте самым непосредственным образом коснулся дома Ува­рова. Среди прочих предложений Гесте в своем про-жектированном плане намечал прокладку трех боль­ших магистралей. Две из них — между Серпуховской и Тверской заставами и от Моховой улицы до Преснен­ской заставы — были сразу же Комиссией для строений отвергнуты, а вопрос о третьей обсуждался дольше.

В конце концов и ее отмели и не включили в новый план. Эта третья магистраль должна была соединить конец Большой Дмитровки с Малой Дмитровкой близ начала Успенского переулка, вероятно сровняв с зем­лей владения Уварова.

В списке допущенных к постройкам по разрешению комиссии от 1 декабря 1814 года встречаем имя Уваро­ва, но, принимая во внимание еще не полностью от­вергнутый план Гесте, нельзя сказать с полной уверен­ностью, получил ли он разрешение отстраивать имен­но центральный дом. Возможно, речь шла о каких-то сооружениях в глубине двора.

Таким образом, точных документальных данных о времени постройки центрального дома у нас нет, но множество косвенных доказательств говорит в пользу того, что центральный дом горел и между 1815 и 1823 годами был отстроен на старом фундаменте. За это го­ворят и его архитектурные особенности.

Строительство Москвы после пожара могло идти быстрыми темпами во многом благодаря тому, что уже существовало несколько альбомов «образцовых» проек­тов фасадов жилых домов, имевших целью помочь в застройке губернских и уездных городов, не распола­гавших порой достаточно квалифицированными архи­текторами. Случилось так, что альбомы эти оказали не­оценимую помощь при застройке Москвы. Не будь этих образцов, едва ли Москва возродилась бы так быстро и целостно. И как бы странно для нашего слуха ни зву­чало — «типовой дом первой трети XIX века» — поня­тие это вполне правомерно. Вместе с тем постройкам этого периода, несмотря на схожесть силуэтов, харак­терных для господствовавшего нового классического стиля, чужда стандартность: архитекторы, используя арки, колонны, портики, все многообразие архитектур­ных деталей и лепных или резных украшений, добивались огромного разнообразия. О. И. Бове, утверждая рисунки фасадов, также нередко улучшал «образцо­вые» чертежи. Имя архитектора, проектировавшего дом на Малой Дмитровке, неизвестно, но можно пред­положить, что Бове утверждал проект, и как знать, быть может, рукой его были сделаны и на этих черте­жах, как на многих других, какие-нибудь изменения или дополнения.

Участок, на котором расположился дом, был доволь­но велик и спланирован согласно наиболее распростра­ненной схеме: дом стоит фасадом на красной линии, а вход, вернее, несколько входов устроены со двора, куда могли через ворота въезжать экипажи.