Орлов был арестован 21 декабря в 7 часов пополудни в доме своей двоюродной сестры А. А. Орловой-Чесмен-ской на Большой Калужской улице (Ленинский про­спект) и в сопровождении конвойного офицера отправ­лен в Петербург.

Комендант Петропавловской крепости генерал-адъю­тант А. Я. Сукин получал от императора записочку о каждом прибывавшем арестованном. Ирония судьбы: в то время как многие важнейшие документы той эпохи оказались утраченными, записочки эти, часто нацара­панные на обрывках бумаги, сохранились. Сукин как зеницу ока хранил начертанные императорской рукой повеления, а после его смерти они были сданы на хра­нение в Государственный архив как документы, имею­щие государственное значение.

Итак, 29 декабря Сукин получил записку: «...присы­лаемого при сем генерал-майора Орлова посадить в Алексеевский равелин... и содержать хорошо». Но это­му предшествовал допрос, лично сделанный Николаем I в присутствии генерал-адъютанта Левашова. В 1831 го-ДУ Николай I написал для своего семейства «Записки» о восшествии на престол. Допрос Орлова он описывает так подробно, как немногие другие:

«...Я его принял как старого товарища и сказал ему... что других я допрашивал, а его же прошу, как благородного человека, старого флигель-адъютанта покойного императора, сказать мне откровенно, что знает.

Он слушал меня с язвительной улыбкой, как бы на­смехаясь надо мной, и отвечал, что ничего не знает, ибо никакого заговора не знал, не слышал, и потому и к нему принадлежать не мог; но что ежели б и знал про него, то над ним бы смеялся, как над глупостию. Все это было сказано насмешливым тоном и выражением че­ловека слишком высоко стоящего, чтоб иначе отвечать, как из снисхождения...»

В журнале следственного комитета сказано по пово­ду показаний Орлова: «Комитет по выслушании пока­заний генерал-майора Орлова находит, что в оных не видно чистосердечия и что объяснения его неудовлетво­рительны...» Отвечая на вопрос о том, почему он, зная о планах заговорщиков, не донес на них, Орлов выдал свою подлинную позицию: «Теперь легко сказать: «Дол­жно было донести», ибо все известно и преступление со­вершилось. Но, к нещастию их, обстоятельства созрели прежде их замыслов и вот отчего они пропали». Выде­ленные слова Николай I своей рукой дважды подчерк­нул, а над словами «но к нещастию» поставил один­надцать восклицательных знаков, а сбоку на полях еще один — двенадцатый огромного размера.

Улики против Михаила Орлова были велики. Пока­зания декабристов давали ясное представление о том, что он был чрезвычайно заметной и популярной фигу­рой в их среде, к делу были присовокуплены данные о попустительстве революционной пропаганде в 16-й пе­хотной дивизии.

Картина складывалась весьма внушительная. Но брат декабриста Алексей Орлов на коленях вымолил у царя снисхождение. Как точно сказал Герцен, если Ор­лов «не попал в Сибирь, то это не его вина, а его бра­та, пользующегося особой дружбой Николая и который первым прискакал со своей конной гвардией на защиту Зимнего дворца 14 декабря».

Да, Орлов избежал сибирской каторги «не по своей вине». Но освобождение его из крепости и .мягкость при­говора поразили обе стороны: недоумевали осужденные декабристы, негодовали приближенные императора.