— Послушать его, так ты гений на все сто.

— А что, — сказал Мервин, подмигнул, подул на ногти и потер их о лацкан пиджака, — Как знать.

Тут отец Молли и скажи:

— Утром я прочел в «Газетт», будто Хемингуэю заплатили сто тысяч долларов, чтобы сделать кино по одному его рассказу. А за целую книгу заплатят уж не меньше, чем за пять рассказов. Ведь так?

Мервин закашлялся, прочистил горло, ничего не ответил и тут же ушел. Перекрахмаленный воротничок рубашки врезался в его безволосую, натертую докрасна шею. Когда я догнал его, он сказал:

— Стоит ли удивляться, что многих художников довели до самоубийства. Никто нас не понимает. Мы ведь не бежим наперегонки, чтобы побольше ухватить.

В пятницу в семь тридцать к нам пожаловала Молли.

— Чем могу быть вам полезна? — спросила мама.

— Я пришла к мистеру Капланскому. Ведь он, насколько мне известно, снимает здесь комнату.

— Лучше сдавать комнату, чем выгадывать по пятьдесят граммов с каждого полкило.

— Если вы намекаете на магазин моего отца, в таком случае, не хотелось бы этого вам говорить, но отпускать в кредит каждому встречному-поперечному он не может.

— Лично мы везде платим наличными. Чур-чур.

— Ничуть в этом не сомневаюсь. Ну а теперь я, с вашего позволения, хотела бы увидеть мистера Капланского.

— Он еще обедает. Но я справлюсь — сможет ли он вас принять.

Молли не стала ждать. Оттеснив маму, она прошла на кухню. Глаза у нее припухли. Похоже, она плакала.

— Привет, — сказала Молли.

Ее лоснистые черные кудри были уложены в высокую прическу. Губы ярко накрашены.

— Присаживайтесь, — сказал папа. — Дом красен не углами, а гостями.

Никто не засмеялся.

— Шутка, — сказал папа.

— Мервин, ты готов?

Мервин вертел в руке вилку.

— Мне сегодня вечером надо работать, — сказал он.

— Я сварю вам кофе.

Молли, натянуто улыбаясь, снова надела пальто, глубоко вздохнула и села. Примостилась на краешке стула: то ли ее юбка была уж очень узкой, то ли ей уж очень хотелось поскорее уйти.

— Так вот, о романе, — раздвинув губы в улыбку, обратилась она к Мервину. — Рада, рада.

— Он еще не принят издателем.

— Но роман-то хороший?

— Разумеется, хороший, — сказала мама.

— В таком случае о чем беспокоиться? Ну, — Молли встала, — поскакали.

Мы бросились к окну — посмотреть, как они рука об руку идут по улице.

— Нет, вы посмотрите, она на нем просто-таки повисла, — сказала мама. — И как только не стыдно!

— Бой прекращен за явным преимуществом противника, — сказал папа.

— Благодарю, — сказала мама и выплыла из комнаты.

Папа подул на пальцы.

— Ишь ты, — сказал он. Мы все еще стояли у окна. — Не иначе как она с утра пораньше их вострит — вот отчего они так торчат, а он такой недомерок, что ему даже наклоняться не придется, чтобы… — Папа опустился на стул, закурил трубку и раскрыл «Либерти» на той странице, где начинался рассказ Мервина. — Знаешь, а может, в Мервине ничего особенного и нет. Может, написать рассказ и не так уж трудно.

— Рыть канавы легче, — сказал я.

Папа взял меня с собой к Танскому — угостил кока-колой. Его расспрашивали о Мервине. Он отвечал, барабаня пальцем по стойке:

— Короче, тут не обойтись без этой, как ее… Музы.