Я как-то выпустила ванну из поля моего зрения, предварительно отметив наличие мраморной облицовки, бледно-голубого фарфора и отделки кое-каких деталей под золото. В небольшом углублении возлежали шесть овальных кусочков мыла, каждый размером с яичко малиновки. По всей видимости, их не касалась рука человека. Я пописала, подставила руки под струю воды из-под крана в раковине и затем просто хорошенько встряхнула их, не желая ничего здесь портить своим прикосновением. Махровые полотенца выглядели так, будто с них только что сняли ценники. Рядом с раковиной лежало четыре полотенца для гостей, похожих на большие декоративные салфетки из бумаги, но я была слишком большой умницей, чтобы попасться на эту удочку. А куда я положу его после — в корзину для мусора? После этих людей мусора не останется. Я вытерла руки об заднюю часть моих джинсов и вернулась в утренние апартаменты, чувствуя себя довольно мокренькой с тыла. Я даже не посмела сесть в таком виде.

Наконец появилась Эш и миссис Вуд, уцепившаяся за ее локоть. Миссис Вуд шла очень медленно, запинающейся походкой, будто ее заставили передвигаться, нацепив на ноги плавательные ласты. Я была поражена, обнаружив; что ей, должно быть, уже перевалило за семьдесят, а это значило, что детей она родила довольно поздно. Здесь у нас семьдесят — это не такая уж и старость. В Калифорнии люди, похоже, стареют гораздо медленней, чем на остальной территории земного шара. Может быть, здесь сказывается наша страсть к диете и физическим упражнениям, а может быть, и популярность пластической хирургии. Возможно, мы испытываем такой страх перед старением, что физически задерживаем этот процесс. Однако у миссис Вуд такое умения явно не выработалось. Годы согнули ее, колени ее дрожали, руки тряслись, и казалось, что это вызывает у нее самой чувство горькой иронии. Похоже было, что она как бы наблюдает за своим продвижением по комнате извне, со стороны.

— Здравствуй, Кинзи. Давно с тобой не виделись,— произнесла она. При этих словах миссис Вуд подняла голову, и взгляд ее, устремленный на мое лицо, был темен и резок. Энергия, покинувшая ее тело, сконцентрировалась теперь в ее взгляде. У нее были высокие скулы и сильный подбородок. Кожа свисала с ее лица, словно тонкая замша, изборожденная морщинами и трещинами, желтоватого оттенка, как перчатки для кадрили. Как и Эш, она была высокого роста, широка в плечах, полная в талии. Как и Эш, она в молодости, должно быть, была рыжеволоса. Теперь же у нее на голове оставался лишь мягкий белый пушок, собранный пучком на макушке и укрепленный черепаховыми гребешками. На ней было великолепно продуманное платье — мягко облегающее кимоно из шелка цвета морской волны поверх темно-красного шелкового платья. Эш помогла ей опуститься на стул и подвинула сервировочный столик так, чтобы миссис Вуд могла распоряжаться чайным сервизом.

Эш взглянула на меня.

— Может быть, ты хочешь шерри?

— С удовольствием выпью чаю.

Эш разлила чай в три чашки, а Хелен разложила пирожные и крошечные сэндвичи по тарелочкам для каждой из нас. Белый хлеб, смазанный маслом, из которого торчали веточки крессалата. Белый хлеб с салатом из кур, обильно приправленным кэрри. Хлеб с сырным кремом и пряностями. Было что-то во внимании, которое уделялось всем мелочам, что заставляло меня поверить: им безразлично, что на мне надето, а также то, что мой социальный статус ниже, чем у хозяев этого дома.

Эш улыбнулась мне, передавая чашку с чаем.

— Мы с мамой живем ради этого всего.

И у нее на щеках заиграли ямочки.

— О да,— произнесла Хелен с улыбкой.— Еда — мой последний великий порок, и я собираюсь грешить беспрестанно, пока выдержит мой аппетит.

Мы жевали и прихлебывали чай, смеялись и вспоминали старые времена. Хелен рассказала мне, что оба они с Вудом происходили из простых семей. Его отец владел скобяной лавкой в городе в течение многих лет.