Эймон испустил тяжкий вздох.

— Первым, кого ты скоро точно убьешь своим упрямством, буду я. И если все же ты родишь ребенка в машине, я не уверен, что долго проживу после этого.

— Если ты боишься за машину, я все уберу, — пообещала она.

Воздух со свистом вырвался из его сжатых губ, когда на дороге образовалась очередная пробка.

Эймон повернулся и посмотрел на нее.

— О чем ты только думаешь? Какая машина? У меня сейчас голова занята совсем не этим.

Он снова перевел взгляд на дорогу, но Колин успела заметить мелькнувшую в его глазах панику.

— И чего ты так волнуешься? — Незаметно для себя она развеселилась. — Рожаешь-то не ты. Уверена, многие женщины спокойно рожали в машинах, как некогда в поле. Чем я хуже?

— Действительно, а чего волноваться-то? — Эймон не скрывал своего сарказма. — Ну и что из того, что ты родишь в машине? Женщин, рожавших в машине, может, и достаточно, но вот в машине, застрявшей в пробке, вряд ли найдется так много.

— Зато запомнится на всю жизнь.

— Вот я этого точно не забуду, — с чувством сказал он.

— Ах ты, зараза, — вдруг выдохнула Колин, и ее лицо исказилось от боли.

Эймон сразу вспотел, с тревогой глядя на нее и переживая ее боль как свою собственную. Следя за светофором, он нащупал ее руку и постарался несильно сжать, хотя сейчас ему больше всего хотелось ударить по чему-нибудь кулаком от собственного бессилия.

— Ты только держись, скоро приедем. Не забывай дышать. — Он вытер пот с ее лба.

— А я что делаю? — не сдержалась она и — открыла глаза. — Только и делаю, что дышу и дышу.

— Вот и хорошо. — Он старался говорить спокойно и уверенно, не зная толком, кого он больше успокаивает, ее или себя. — Понимаю, тебе больно, но...

— Ох! — выдохнула она и вцепилась в его руку. Ее ногти больно впились ему в ладонь. — Откуда ты можешь знать об этом?

— Хорошо-хорошо, — покладисто согласился Эймон. — Я думаю, что представляю, как тебе должно быть больно.

Наконец зажегся зеленый.

— Скоро приедем. Потерпи еще немного.

Он тронул машину одной рукой, потому что Колин вцепилась в него мертвой хваткой. Они проехали несколько кварталов прежде, чем она отпустила его руку.

Эймон мчался на пределе допустимой скорости, но ему казалось, что они ползут с черепашьей скоростью. Когда за поворотом возникло здание больницы, он возблагодарил небеса. Игнорируя стоянку для машин, он остановился прямо напротив входа, выскочил из машины и распахнул дверь с пассажирской стороны.

— Я сама, — морщась, выпалила она.

— Сколько можно? — выругался он, стискивая ее руку и помогая выйти из машины, несмотря на все ее протесты.

Колин вдруг его возненавидела. Его поддержку, его беспокойство о ней, его терпение. То, как должен был бы вести себя на его месте настоящий отец. Возненавидела его потому, что он не был отцом ее ребенка.

А ведь из него вышел бы отец, о котором любой ребенок может только мечтать.

Эта мысль заставила ее лицо жалко искривиться.

Эймон, думая, что начались новые схватки, побледнел.

— Все в порядке, — прошептала она, чувствуя, как в ее сердце вонзилась новая игла, причиняя боль, несравнимую с той, которую несли с собой схватки.

Когда они участились, она больше уже ни о чем не могла думать, сосредоточившись на дыхании. Сквозь пелену, застилавшую ей глаза, она видела, как Эймон говорит о чем-то регистратору, кивая в ее сторону. Ее усадили в кресло и повезли куда-то на лифте.