— Это вряд ли. Ночью я сплю нормально.

— Ты хочешь сказать, что нормально спишь, когда Эвелин не кричит? Вчера ночью это было четыре раза, — напомнил он.

— Спасибо за заботу, — вместо ответа вежливо сказала она.

— У меня от твоей вежливости уже в ушах звенит, — процедил он. — Может, хотя бы скажешь, в чем моя вина?

— Не понимаю, что ты такое говоришь. Я не знаю за тобой никакой вины.

На ее губах показалась усталая улыбка. Усталость стала постоянным жильцом в ее теле, к которому она привыкала заново.

Его глаза потемнели. Эймон охватил ее знакомым взглядом, от которого у нее по коже пошли мурашки. Такое уже случалось не раз. Реакция ее тела на его близость страшила ее. Колин уговаривала себя, что все пройдет и причина подобной обострившейся чувствительности — ее дочь. Все ее органы чувств как будто обострились, защищая Эвелин от невидимой опасности, вот почему она так остро стала ощущать его присутствие.

— Я хочу знать, что происходит, — потребовал он и шагнул к ней.

Она сделала вдох, и в ноздри ей ударил исходящий от него горьковатый запах мускуса, мыла и... Эймона.

— Наверное, ты прав, и я просто немного устала, — попыталась она сменить разговор.

— Значит, ты все-таки решила это признать. — Он удовлетворенно кивнул. — Осталось только добиться, чтобы ты согласилась, что устала ты гораздо больше, чем «немного», и перестала упорно отказываться от моей помощи. Мне, надо сказать, это уже порядком надоело.

Под внимательным взглядом Эймона она сглотнула, опустила глаза и словно впервые заметила бьющуюся на его шее голубую вену и темнеющие завитки волос в вырезе свитера. Он стоял близко к ней, как никогда до этого. Раньше этому препятствовал ее живот, но теперь...

Осознание этого отозвалось болью в потяжелевших от молока грудях и странным томлением, охватившим ее тело. Она могла бы бороться с ним, но бороться еще со своим влечением?.. Где она возьмет столько сил?

— Мы уже обсуждали это. — Она прямо посмотрела ему в лицо. — Я не хочу привыкать к тому, что не может продолжаться вечно. Рано или поздно ты уедешь, а привыкать заново делать все одной сложнее, чем принять твою помощь.

— Но я думал, что мы друзья.

— Друзьям доверяют, — вырвалось у нее.

— А, значит, мне ты не доверяешь?

— Дело не в этом.

— Тогда в чем?

Колин замялась.

Как сказать ему, что дело вовсе не в нем, как он думает, а в ней, в ее чувствах к нему? И это его вина, что она стоит перед ним и мнется, да еще вынуждена оправдываться в своих поступках!

— Если ты прекратишь меня перебивать, может, мне удастся наконец выразить свою мысль до конца! — огрызнулась она.

— Если я и перебиваю тебя, то только из страха, что ты передумаешь и снова станешь выдавливать из себя слова по каплям.

— Когда это такое было? Мы с тобой обсуждаем все дела.

— Вот именно, дела, — перебил он. — С того дня, как ты вернулась из больницы, ты говоришь обо всем, кроме того, что тебя действительно тревожит.

— Ты меня тревожишь, ты! Ты постоянно мне надоедаешь, вместо того чтобы просто...

— Надоедаю? — Эймон навис над ней. — Как, например, сейчас?

Ее грудь вздымалась и опускалась в учащенном ритме. Грохот сердца отдавался в ушах. К ее собственному удивлению, ее голос изменился, и теперь звучал с приглушенной страстью.

— А как ты думаешь? — вопросом на вопрос ответила она и попыталась его оттолкнуть. Его близость будила в ее теле такие ощущения, о которых ей лучше не знать.

Эймон даже не покачнулся. Ее руки бессильно повисли, но Эймон перехватил их и положил себе на грудь, накрыв ладонями.