Лёнька протер глаза, попробовал себя ущипнуть и жалобно спросил пересохшими губами:

— Ребята, вы настоящие?

— Ага, настоящие, — ответил большой обезьян. И подал ведро с водой. Лёнька радостно забулькал. — Кстати, меня зовут Грым. Или Костя, как больше нравится. И мы не обезьяны, а йети. А то Светка уже обижается. Обещала тебе голову открутить, если еще раз обзовешься.

— Понял, что нифига не понял, — обреченно вздохнул Зоммерфельд, с трудом отрываясь от спасительного ведра. — Йети Костя и Света. Цыган Яшка. А мусульманина как зовут?

— Шамси, уважаемый, как и всех первенцев в нашем роду, — ответил таджик, — и я не мусульманин. Аллах Милостивый сделал меня атеистом.

— Ага, понял. А я Лёнька. Леонид Зоммерфельд. Из Тулы. Вы мне объясните…

Костя и Яшка обалдело вытаращили глаза.

— Как тебя зовут? — спросил Грым. — Полностью только. Без отчества.

— Леонид Зоммерфельд… — повторил Лёнька.

Йети зашелся в душераздирающем хохоте.

— Немец? — с трудом выдавил он сквозь смех.

— Ну да, — подтвердил Лёнька, — а что?

— Сколько ты выпил? Вчера, в смысле, немец наш ненаглядный?

Лёнька честно попытался сосчитать, мучительно припоминая детали вчерашнего вечера…

— Пятьдесят, еще триста, еще пять глотков… Или шесть… И до этого…

— Водки? — спросила Светка, заранее догадываясь об ответе.

— Спиртяги. Чистой. Под гидроколбасу…

— Яша, ты говорил за смертельные дозы? — опять заржал Грым. — И что немец какой сыграл бы жмура от третьей части? А, мол, только русскому человеку — хоть бы хны?

— Таки да… — развел руками цыган. — И был категорически правый за этот вопрос!

— А наш друг — немец! Сам же признался.

— Костя, — оправился от изумления Яшка, — не делайте мне смешно! Ви же слышали, шо Леонид из Тулы! Это же очевидно! Он — русский немец! Ви можете сказать худого слова за родину самоваров, пряников и чудо-пистолета «Тульский-Токарев»? Таки сначала русский, а уже потом немец! Где Ви видели немца, шобы так красиво и убийственно махал березой? И если Ви мне не верите, давайте вольем в фельдфебеля флягу шнапса, шобы Ви смотрели своими глазами за его безвременную нравоучительную кончину!

Йети, наконец, просмеялся, и с трудом сел обратно.

— Леня, какой сейчас год?

— Блин, странные Вы, ребята! Две тысячи седьмой!

— Знаешь, Яш, ты прав… — задумчиво начал рассуждать Костя. — Нажраться до состояния нестояния, провалиться во времени, сходу положить девять гитлеровцев, подраться с йети, а потом заснуть прямо посреди драки может только русский. Хоть он сто раз немец. Не удивлюсь, если он, как протрезвеет, обратно в две тысячи седьмой скаканет.

Костя замолчал и очень серьезно посмотрел на Лёньку.

— Слушай, парень, ты сейчас постарайся просто поверить…

* * *

Лёнька молчал. Потом подобрал флягу, надолго приложился, обвел взглядом всех присутствующих, усмехнулся, заметив Яшкину руку, лежащую на рукояти кнута и спросил:

— Еще и однофамилец. Фрицевский унтер.