Как Уотт ходил, так он теперь и говорил — задом наперед.

Вот образчик манеры Уотта изъясняться на этом этапе:

Дня часть большую, ночи часть, Ноттом с теперь. Пор сих до увидено мало же как, о, услышано мало же как, о. Ночи до утра с. Слышал я же что, видел я же что так? Нечто тихое темное. Сдают тоже теперь слух и, зрение и. Тишине в, мгле во двигался я поэтому.

На основании этого, возможно, следует предположить: что перестановка затрагивала порядок не предложений, а только лишь слов; что перестановка была несовершенна; что эллипсис был част; что на первом месте стояла благозвучность;

что спонтанность, возможно, не совсем отсутствовала;

что это, возможно, было большим, нежели обращением речи;

что мысль, возможно, подвергалась переворачиванию.

Каждый рано или поздно начинает завидовать мухе, у которой впереди долгие радости лета.

Бормотание было таким же быстрым и таким же приглушенным, как прежде.

Эти звуки, хоть мы и шли лицом к лицу, были по первости лишены для меня всякого значения.

Да и Уотт меня не понимал. Прощения прошу, говорил он, прощения, прощения прошу. Думаю, из-за этого я упустил много чего, подозреваю, интересного, касавшегося, полагаю, первой, или начальной, стадии второго, или завершающего, этапа пребывания Уотта в доме мистера Нотта.

Поскольку чувство времени было у Уотта в своем роде сильно, а его нелюбовь к словоблудию была чрезвычайно сильна.

Зачастую мои руки покидали его плечи, чтобы сделать заметку в маленькой записной книжке. Но его никогда не покидали моих, разве только я сам снимал их.

Однако вскоре я привык к этим звукам и понимал их так же хорошо, как прежде, то есть большую часть того, что слышал.

Все шло хорошо до тех пор, пока Уотт не начал менять порядок не слов в предложении, а букв в слове.

Это нововведение Уотт проделал с обычной своей осторожностью и чувством того, что приемлемо для слуха и эстетического суждения. Впрочем, такого, как я, заботившегося превыше всего о знании, эта перемена привела в немалое замешательство.

Вот образчик манеры Уотта изъясняться на этом этапе:

Ан залг — еонделб онтяп, наймет ассам. An хуле — еохит еинетхып, еохит еинетхып.

Ан пущо — яалежят анивокутш, яалежят анивокутш. Ан хюн — йылхтаз кошуд, йыл — хтаз когиуд. Ан суке — йикдалс кожорип, йик — далс кожорип.

Эти звуки, хоть мы и шли грудь к груди, по первости казались мне почти совсем бессмысленными.

Да и Уотт меня не понимал. Ушорп яине — щорп, говорил он, ушорп яинещорп, яине — щорп.

Думаю, из-за этого я упустил много чего, полагаю, интересного, касавшегося, подозреваю, второй стадии второго, или завершающего, этапа пребывания Уотта в доме мистера Нотта.

Однако вскоре я привык к этим звукам и понимал их так же хорошо, как прежде.

Все шло хорошо до тех пор, пока Уотт не начал менять порядок не букв в слове, а предложений в периоде.

Вот образчик манеры Уотта изъясняться на этом этапе:

Пустоты. Источнику. Наставнику. В храм. Ему я преподнес. Это опустевшее сердце. Эти опустевшие руки. Этот разум безразличный. Это тело бездомное. Дабы возлюбить его, поносил себя. Дабы его обрести, себя отверг. Себя забыл, дабы постичь его. Оставил себя, дабы его отыскать.

Эти звуки, хоть мы и были близки, по первости были мне не совсем ясны.

Да и Уотт меня не понимал. Прошу прощения, прощения, говорил он, прошу прощения.

Полагаю, из-за этого я упустил много чего, думаю, интересного, касавшегося, подозреваю, третьей стадии второго, или завершающего, этапа пребывания Уотта в доме мистера Нотта.

Однако вскоре я привык к этим звукам и понимал их так же хорошо, как прежде.

Все шло хорошо до тех пор, пока Уотт не начал менять порядок не предложений в периоде, а слов в предложении и букв в слове.