|
До чего же отвратительна точка с запятой. Я сказал «внешняя сила»; поскольку по собственной воле, которая, хоть и была слабовата, все же обладала в ту пору подобием игривого упрямства, я ни за что не подошел бы к изгороди ни при каких обстоятельствах; поскольку я очень любил изгороди, проволочные изгороди, действительно очень любил; не к стенам, частоколам, непрозрачным заборам, нет; но ко всему, что ограничивало движение, не ограничивая обзора, к канавам, рвам, зарешеченным окнам, болотам, зыбучим пескам, палисадам питал я в ту пору глубокую привязанность, глубокую-глубокую привязанность. То же самое (что придает, если это возможно, последующим событиям еще большее значение, чем в обратном случае), полагаю, испытывал и Уотт. Поскольку, еще до его перевода, прогуливаясь вместе по нашему саду, мы никогда не подходили к изгороди, что неминуемо должны были бы сделать хоть раз или два, направляй нас случай. Ни Уотт не вел меня, ни я его, но по собственной воле, словно бы по обоюдному молчаливому согласию мы никогда не приближались к изгороди меньше чем на сотню ярдов или четверть мили. Порой мы смутно видели ее вдалеке: провисшая старая проволока, покосившиеся столбы, дрожащие на ветру у края поляны. Или же мы видели большую черную птицу, взгромоздившуюся на один из пролетов, возможно каркающую или чистящую перья.
Оказавшись настолько близко от изгороди, что мог бы при желании дотронуться до нее палкой, я огляделся подобно безумцу и заметил, ошибки тут не было, один из вышеописанных лабиринтов, или проходов, где границы моего и соседнего садов шли параллельно на столь ничтожном отдалении друг от друга столь долго, что в трезвом уме неминуемо возникали сомнения во вменяемости человека, ответственного за такую планировку. Продолжая обследование подобно повредившемуся рассудком, я с отчетливостью, не оставлявшей места сомнениям, увидел в прилегающем саду Уотта собственной персоной, спиной вперед шедшего в мою сторону. Продвижение его было медленным, замысловатым, по причине, несомненно, отсутствия глаз на затылке, и болезненным, полагаю, тоже, поскольку он часто врезался в древесные стволы, или же его ноги запутывались в наземной растительности, и навзничь рушился наземь, или в густые заросли ежевики, или шиповника, или крапивы, или чертополоха. Однако он без звука двигался дальше, пока не привалился к изгороди, ухватившись раскинутыми руками за проволоку. Затем он повернулся, явно намереваясь вернуться тем же путем, и я увидел его лицо и остальную часть переда. Лицо было залито кровью, руки тоже, а в скальпе застряли колючки. (Его тогдашнее сходство с Христом в представлении Босха, висевшим в ту пору на Трафальгарской площади, было столь разительным, что я это отметил.) И в то же мгновение мне вдруг показалось, что я стою как бы перед огромным зеркалом, в котором отражался мой сад, моя изгородь, я сам и даже птицы, сносимые ветром, так что я взглянул на свои руки и ощупал свое лицо и гладкий череп с подозрительностью столь же реальной, сколь и безосновательной. (Поскольку если кто-то тогда уж точно не напоминал Христа в изображении Босха, висевшего в ту пору на Трафальгарской площади, то это, тешу себя надеждой, был я.) Уотт, крикнул я, до хорошенького же состояния ты себя довел. Точно уж это, да, ответил Уотт. Думаю, эта коротенькая фраза причинила мне больше тревоги, больше боли, чем заряд мелкой дроби, неожиданно выпущенный с близкого расстояния в паховую область. Это впечатление было усилено последовавшими событиями. Интересно, сказал Уотт, утирки тебя у ли нет, кровь промокнуть чтоб. Обожди, обожди, я иду, крикнул я. Думаю, что в страстном желании добраться до Уотта я, в случае необходимости, метнул бы на преграду свое тело. И действительно, с этой целью я даже поспешно отбежал шагов на десять-пятнадцать, озираясь вокруг в поисках молодого деревца, или побега, которое можно быстро и без помощи каких-либо режущих инструментов превратить в палку, или шест. Пока я рассеянно осматривался, мне показалось, что я заметил в изгороди справа от себя большую дыру неправильной формы. |
