– А потом?

– Еще десять часов того же, только с другой стороны.

Костон был потрясен размерами предстоящего мучительного испытания. Он думал, что все закончится за три‑четыре часа.

– Хуже будет? – прокричал он.

Уайетт ответил, как ему показалось, с холодным юмором:

– Он, собственно, еще не начинался.

Костон еще сильнее сжался в окопе, стараясь укрыть голову от разящих дождевых струй, и подумал в отчаянии:

– Неужели может быть еще хуже?

Солнце скрылось, и непроглядная темень кругом освещалась только вспышками молний, сверкавших теперь все чаще и чаще. Раскаты грома поглощались шумом падающей воды и ревом ветра. Его скорость, как решил Уайетт, еще больше возросла, хотя точно определить ее без приборов было уже невозможно. Ясно было одно – она давно уже перевалила за крайний пункт шкалы Бофорта.

Уайетт подумал о вопросе Костона – будет и хуже. Этот человек явно не имел никакого представления о силах природы. Если посреди этого урагана взорвать атомную бомбу, ее энергия пропадет – будет поглощена ураганом, куда более мощным катаклизмом. При этом Мейбл при всем его крутом нраве был еще не все, на что способна природа, – Уайетт знал, что были зафиксированы еще более сильные скорости ветра, например, предельные скорости торнадо.

Но торнадо невелики по размерам. Сравнивать их с ураганами все равно, что сравнивать истребитель с бомбардировщиком. Истребитель быстрее, но бомбардировщик в целом куда мощнее. А ураган в бессчетное число раз мощнее любого торнадо, мощнее любой другой системы ветров на земле.

Он вспомнил, что в 1953 году, когда он учился в Англии, в западной Атлантике возник исключительно опасный ураган. Он двинулся на север и чуть не вычерпал воды Северного моря так же, как сейчас Мейбл расправляется с заливом Сантего. Все дамбы в Голландии были сметены, и большая вода устремилась на равнины, принося разрушения, какие Европа не знала за много столетий.

Доусон держал руки прижатыми к груди. Он промок до костей и начинал думать, что уже никогда не сможет просохнуть. Если бы он не любил спортивную рыбную ловлю, он решил бы уехать в какую‑нибудь пустыню, где никогда не бывало подобных ветров, скажем, в Долину Смерти. Но он любил рыбную ловлю и воду и знал, что если выживет, обязательно вернется сюда. С другой стороны, стоило ли вообще уезжать отсюда? Почему бы ему не поселиться на Сан‑Фернандесе? Ничто не держало его в Нью‑Йорке, и он мог свободно выбрать себе место жительства.

Он усмехнулся при мысли о том, что даже в этом случае он будет выполнять программу, предписанную ему его секретарем Вайсманом, сильно преуспевшем в том, чтобы перекроить мантию Хемингуэя по доусоновской фигуре. Разве Хемингуэй не жил на Кубе? Ну его к черту! Он захотел остаться здесь и останется.

К своему удивлению, он не чувствовал страха. Неожиданная твердость, которую он обнаружил в себе перед лицом Розо и его молодчиков, очищающее признание Уайетту что‑то перевернули в нем, открыли в нем источник мужества, который до сих пор был задавлен или использовался с негодными целями. Сейчас он должен был быть напуганным, потому что он никогда не попадал в столь ужасные обстоятельства, но он не боялся, и сознание этого наполняло его неизведанной силой.

Покрытый с ног до головы липкой глиной, он лежал в залитой водой дыре под хлещущими дождевыми струями и чувствовал себя почти счастливым.

Ураган достиг своей высшей точки сразу после полуночи. Стоял ужасающий рев, злобный рык чудовищной мощи, который один мог разорвать на куски мозг. Дождь уменьшился и превратился в водяной туман, несущийся параллельно земле со скоростью более ста миль в час и как и предвидел Уайетт, вода с поверхности земли тоже была взметена вверх яростным ветром.

Молнии теперь били беспрерывно, освещая бледным светом гряду холмов, а однажды, когда Уайетт поднял глаза, он увидел вдали контуры гор Массива Всех Святых.