После побега из центра в Исландии Дедал смог углубить свои знания о боли, вызывая ее в других и со стороны испытывая то, что чувствуют они, через их обычные и телепатические крики, пронзающие эфир.

Так что когда первое щупальце пронизанного страхом сознания коснулось разума Дедала, он попробовал этот страх на вкус, как знаток дегустирует новое вино, гадая, почему именно эти страдания оказывают на него такое сильное действие. Особенно если учесть, что мир буквально захлестывала боль, которая воспринималась уже как повседневный эмоциональный фон.

Затем Дедал понял, в чем дело: очередной крик боли не только был «обращен» к нему, но исходил от одного из тех превратившихся в тени людей, что населяли когда-то его разум. Тогда, когда он был частью без целого. Несчастным, отверженным сознанием, обреченным навеки жить в полном одиночестве, вместо того чтобы наслаждаться теплыми объятиями обширного единения, порожденного вирусом, которое наполняло смыслом всех химер и каждую химеру по отдельности.

По большей части Дедал старался игнорировать тени прошлого, и он не обратил бы внимания и на это настырное щупальце боли, если бы не одно — оно исходило от Ханны. Ее голос почему-то звучал громче — и более настойчиво, чем все прочие голоса на планете. Ханна была той единственной тенью, которая все еще была небезразлична Дедалу, женщиной, которую он обещал «любить в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии».

Как таковых приказов не было. Лишь желания — они рождались в Дедале и тотчас переводились в конкретные действия более низкими формами химер, которые, если бы вдруг задумались, не смогли бы отличить его устремления от своих собственных.

С точки зрения химерианского вируса этот побудительный порыв не мог обернуться ничем, кроме как напрасно потраченной энергией, однако вирус не обладал собственной личностью и зависел от всех своих носителей в борьбе за покорение Земли.

А вот последнее ему удавалось прекрасно.

Дентвейлер ожидал атаки, поэтому, когда с севера вынырнули три химерианских истребителя, а за ними челнок, набитый гибридами, удивились только окружавшие его офицеры. Они с откровенным недоверием отнеслись к плану, особенно к той его части, что была связана с телепатией, но все равно были наготове. Когда истребители налетели на базу, все бросились в укрытия, и даже был открыт ответный огонь, впрочем, в основном для виду. Ведь Дентвейлеру было нужно, чтобы вонючки добились своей цели. Вот почему Ханна Шеферд стояла посреди естественной низменности, привязанная к столбу.

Ханна, которую на протяжении последних тридцати шести часов подвергали систематическим пыткам, лишь смутно осознала начало химерианской атаки. Она стояла лицом к столбу и будто обвивала его любящими объятиями, повиснув на крюке, к которому были привязаны запястья. Обнаженную спину покрывали вздувшиеся красные полосы от ударов кнута. Пощады не было — сколько ни молила Ханна. Иногда она проваливалась в забытье, но очень ненадолго, ибо всякий раз, когда вокруг смыкалась благословенная темнота, ведро холодной воды тотчас приводило ее в чувство.

— Извините, Ханна, — сказал Дентвейлер, пока обжигающе ледяная вода стекала по ее обнаженным ногам. — Но Дедал откликнется только на настоящую боль.

Ханна послала его к такой-то матери, и агент спецслужб, стоявший позади с кнутом, хмыкнул.

Она не знала, как долго все это продолжалось, полностью потеряв счет времени. Ей было известно только то, что теперь она одна, а где-то близко раздается рев — будто приближается какая-то машина, встреченная огнем из стрелкового оружия. Две пары рук грубо перерезали веревки, освобождая Ханну, и ей в ноздри ударил отвратительный смрад, от которого ее едва не стошнило.

Через считаные мгновения она оказалась на борту необычного летательного аппарата и почувствовала, как он отрывается от земли.