– Следи за собой! – вяло огрызнулся он. – Я еще не видел, чем ты зарабатываешь свою горсть олма.

Его ярость, казалось, ее позабавила. Она усмехнулась.

– Понимаю, что ты имеешь в виду. Нет.

– Нет?

– По этой части у нас есть Тэйв. Ее место – рядом с Тильтом на первом нальте. По правую руку… Я зарабатываю тем, что шесть Эно из восьми рву себе связки на руках и ногах. Я акробатка.

– Тэйв?.. – Он вспомнил молоденькую девушку с застывшим взглядом старухи. – Не думал. Тильт говорил, она посудомойка, кухарка и…

– У нее остается порядочно времени. К тому же Тильт никогда не перегружает ее на длинных переходах… работой. Но ты свою пасть можешь заткнуть сразу. Если только подойдешь ко мне или Тэйв, хозяин о тебе позаботится. О, еще как. Так что если думаешь посластиться за пустой тулес – лучше выпрыгивай на ходу. Мы здесь работаем. А женщин будешь искать в Себере, если, конечно, они не лишатся чувств при виде тебя.

Она не столько была зла, сколько была самой злостью. Бледная, с тонкими, остро очерченными губами и горящими темными глазами, худая и жилистая, она смотрела на него с нескрываемым презрением. Крэйн в который раз увидел себя со стороны, словно успел словить соскользнувшее с ее глаза собственное крошечное отражение. Она видела его бесполезным мешком с костями, пустой покупкой своего хозяина, грязным и больным тайлеб-ха, которого закинули, как мусор, в последний нальт.

Крэйн почувствовал, что почти ненавидит ее, даже не столько саму эту одуревшую от долгой дороги и голода акробатку, сколько выражение ее лица, этот лихорадочный и острый блеск глаз. Потому что лицо это до боли напоминало его собственное, то лицо, которое смотрело на мир его глазами. Настоящее лицо Крэйна вряд ли когда-нибудь сможет выражать чувства.

– Ладно, не слушай… – Она махнула рукой. – Каждый ест свои лепешки, вот и все. Твоя – быть уродом, моя – рвать руки и ноги, корячиться на песке. А за женщин… Найдешь ты их в Себере, я скажу куда идти. За две горсти олма там и хегга примут, а ты все-таки еще крепкий, хоть и тощий, как сама смерть. Настоящий тайлеб-ха.

– Я больше не пью тайлеб.

– Знаю. Но черные губы ты увидишь в зеркале, даже если вздумаешь посмотреть в него перед смертью. В Себере тайлеб-ха терпят, там мягче, чем в Трисе.

Худая акробатка задумалась, глядя за переплетающимися следами полозьев. Крэйну внезапно бросилось в глаза, что вся она была какая-то опухшая и безвольная, как причудливая человекоподобная кукла, сделанная из старого мешка и набитая олмом. В ней не чувствовалось жизни, в замершей безвольной позе вообще не чувствовалось ничего живого. «И это тоже человек, – с горечью подумал Крэйн. – И тоже наверняка мыслит. О чем?»

– Как тебя зовут? – неожиданно спросил он.

– Тильт тебе уже говорил. Лайвен.

– Давно ты с калькадом?

– Тысячи четыре, наверное. Тяжело сказать наверняка – с такими переездами пять Эно идут за один… Тильт подобрал меня в Калидоре, это небольшое селение далеко за Нерданом, по ту сторону Моря. Оттуда иногда видно берег. Наверное, Себер. – Она смущенно улыбнулась. Но поймала взгляд Крэйна и усмешка превратилась в острую ухмылку, в которой яда было больше, чем в созревшей личинке бальма. – А ты чего пытаешь-то? У самого хозяина спросить боязно?..

– Нет.

– К нему и лезь. – Она поправила на небольшой груди складки талема. – А ко мне нечего. Понял?

– Понял тебя, – покорно ответил он. – Я не буду тебя спрашивать.

Акробатка взглянула на него, и в ее взгляде ему почудилось удивление.