Наперерез ему из-за шалха выскочило существо, внешне напоминающее человека. В наступавшем полумраке оно было почти невидимо, вместо одежды на нем были давно потерявшие цвет заскорузлые тряпки. Увидев толпу, оно скрючилось, издало высокий визг и, судорожно задергавшись, рухнуло в пыль, прижимая черные от гнили пальцы к ужасному лицу, которое превратилось в подобие морды хегга. Черные как уголь остатки рта скалились, желтея неровными крупными зубами.

– Так и есть. – Крэйн хладнокровно пнул существо сапогом в живот, и оно, взвизгнув, откатилось в сторону. – Тайлеб. Поразительно, где они умудряются найти эту дрянь, я думал, он созреет не меньше, чем через два десятка Эно.

Тайлеб-ха с отвратительным визгом бросилось в сторону, нелепо размахивая тронутыми пятнами гнили руками и высоко задирая обнаженные тощие ноги-кости, но наткнулось на шедших за дружинниками людей и, ослепленное, завывая от ужаса, рухнуло посреди дороги, свернувшись в клубок. При виде бывшего человека толпа на мгновение замерла. Кто-то пьяно засмеялся, кто-то беззлобно ударил его дубинкой под ребра.

Тайлеб-ха не двигалось – впав в состояние транса, из которого уже нет возврата, оно было покорно и ошеломлено. Крэйн видел, как кто-то, проходя мимо, снес ему кейром добрую треть головы, и оно, в последний раз издав то ли визг, то ли рык, растворилось в темноте крошечным пятном на дороге.

Последнюю четверть этеля до склета шли молча, даже толпа смолкла, порождая лишь глухое утробное ворчание. Дружинники обступили своего шэла, руки легли на рукояти эскертов.

– Тут, тут… – заныл проводник, с восторгом и ужасом глядя на бесстрастное и прекрасное лицо шэла Алдион. – Ворожей старый, сожри карки его потроха заживо… Он…

– Прочь, – коротко бросил Крэйн. Проводник отскочил в сторону, пытаясь одновременно кланяться.

– Он пьян, – тихо, чтоб услышал только стоящий рядом Крэйн, бросил Армад. – В нем фасха больше, чем в бочке трактирщика. Уйдем. Ради Ушедших, Крэйн, не доводи дело до резни. Дуэль Орвин, может, и простит, но это уже беспорядки. Лучше одумайся.

– Уже поздно.

– Поздно никогда не бывает. – Старый дружинник осторожно придержал его за плечо. – Калиас, Витор, проверьте! Возможно, ывар…

– Откуда здесь взяться ывару, в таком-то районе? – недовольно проворчал Калиас, но все-таки воткнул эскерт в землю перед порогом и внимательно посмотрел на лезвие.

– Пусто, – сообщил он, извлекая оружие. – Вход свободен. Мы войдем первыми?

Крэйн не удостоил его ответом. Подняв руку в крепком хитиновом наруче, он мощно и коротко ударил в покосившуюся дверь, едва не проделав в ней дыру. Толпа рассыпалась, окружив дом сплошным кольцом, факелы чадили густым дымом, света было достаточно, чтобы увидеть оскалившиеся лица и поднятые стисы. Толпа жаждала развлечения, и она его получила.

Дверь открылась, и на порог вышел человек. Это был раб, на виске чернело свежее, еще покрытое струпьями клеймо, вместо талема на нем был нелепый грязный балахон. Увидев Крэйна, ослепленный, как минуту назад тайлеб-ха факелами, он отшатнулся и попытался юркнуть обратно в дом, но Крэйн был быстрее. Схватив его за руку, он потянул из-за плеча эскерт, и шипящая хитиновая полоса, густо покрытая зазубренными шипами, с хрустом вошла между ключиц и вышла в низу живота. Эскерт оставляет за собой страшные раны – раб умер, даже не успев упасть. Но толпе было все равно, что рвать, сейчас это была стая голодных карков, а не люди – тело в мгновение оказалось в самом центре, неуклюжее, с нелепо болтающимися руками и ногами, как сломанная кукла. От него ничего не осталось еще до того, как Крэйн шагнул внутрь склета.