— Я полюбил тебя, Джес. Едва прошептал он. Это, как видишь, серьезно.

Джессика приблизила к Барри совсем девичье, без косметики лицо, и с издевкой улыбнулась:

— А ты не путаешь, милый? Ревность, зависть, разгулявшееся тщеславие, чувство собственности, которое ты тренируешь на мне, все это не любовь, нет!

Отойдя к ограде, Джессика устремила взгляд к океану. На ее обнаженных лопатках отчетливо виднелись крохотные родинки.

— Джес! Ты слышишь меня? Она не обернулась и Барри продолжил. Сейчас конец августа. В середине сентября в «Карнеги-холл» состоится авторский вечер Андерса. Я помогу ему с музыкантами, хором, солисткой. У него будет все самое лучшее, самое ценное, что есть в музыкальном мире. Кроме тебя…

Я не буду досаждать тебе своим обществом. Свое решение после концерта ты объявишь сама.

Барри подошел к ней, испытывая желание обнять за плечи. Но его разведенные руки замерли и легли рядом с ее, сжимающими прутья ограды.

Из-за головы Джессики Барри видел кусок пустынного берега с маленьким розовым домом среди цветущих кустов. У кромки прибоя четырехлетний мальчик строил из песка замок. Теплый ветер трепал его светлые пушистые волосы. В прикованных к ребенку глазах Джессики стояли слезы.

Она так и не обернулась к Барри, когда он, коротко попрощавшись, зашагал прочь по аллее, ведущей к шоссе.

Глава 23

Грант сдержал свое обещание. Состав музыкантов, выбор программы, обширная реклама все предвещало новую сенсацию в музыкальном мире. Лишь одно обстоятельство вызывало бурю разнотолков на афише в качестве солистки была объявлена прима «Ла-Скалы» «божественная» Эсфирь Миранди. За неделю до концерта в кассах кончились билеты. В отеле «Уолдорф Астория» все номера заняли именитые иностранцы. Вокруг здания театра за два часа до начала курсировали наряды конной полиции.

Зрительный зал представлял удивительное зрелище нечто среднее между публикой «Метрополитен опера» и мадридской корриды напряженное ожидание наэлектризовало атмосферу.

В левой ложе для высокопоставленных гостей, рядом с Барри, Сармой и Портманом сидела взволнованная Лилиан. Она заказала шикарный туалет в парижском салоне «Pierre Balmain», вместо гладкой прически ее голову украшал свежий перманент с поднятым надо лбом кудрявым локоном. Глаза верной спутницы композитора лихорадочно блестели, на рыхлых щеках под слоем пудры «Мадам Роша» выступили багровые пятна.

Никто, кроме Барри не знал, что женщина, сидящая в глубине правой ложи та самая Джес Галл, из-за которой уже несколько лет не переставали кипеть зрительские и профессиональные страсти. В ее позе, сложенных на коленях руках, ощущалось полное спокойствие. Черное гладкое платье сливалось с полумраком, но Барри, пробегая биноклем ярусы, хорошо видел, как страшно светятся на бледном лице огромные, мрачные, словно омут, глаза.

Концерт близился к финалу. Публика бушевала от восторга. Портман и Грант переглянулись: ничего нового, ни шагу вперед, ни интересного хода, ни свежего всплеска в музыке Андерса не было. Лишь перепевы того, что было рождено в «эпоху Джессики», но и они, при всем мастерстве и слаженности исполнителей почему-то лишились блеска, завораживающего огня.

— Тедди великолепен, ведь правда? Мы так благодарны вам, Барри… Я… я тоже, особенно, я… Чмокнув Гранта в подбородок и вспыхнув от смущения, Лилиан поспешила за кулисы.

— Ты думаешь, это начало конца, Барри? Портман кивнул на сцену, где солисты и оркестранты, вышедшие на поклон, принимали поздравления публики. Теда завалили цветами, корзины и букеты заполнили авансцену.

— Похоже на кладбище. С грустной торжественностью заметил Барри, поднимаясь.