— Я ведь тебе больше по нраву? — лукаво спросила Гана, зазывно улыбаясь.

— Я думаю, мне лучше уйти,— побелевшими губами прошептал зингарец и на ватных ногах медленно побрел прочь.

— Вот ведь лень до чего доводит,— ехидно заметила Соня.— Лишь бы не работать!

— Я с тобой, жрец! — обрадовалась Гана.— Мы найдем укромное местечко, ты обнимешь меня, и пусть мудрость Всеблагого озарит мою заблудшую Душу.

— Нет!!! — завопил тот, чуть не рыдая.— Пожалуй, мне лучше остаться!

— А-а-ха-ха-ха! — расхохоталась девушка.— Соня, он нас боится! — поделилась она своим открытием.— Какой душка! Дрожит и потеет, как шлюха в храме Митры!

— Все! — Север решительно поднял руку, останавливая издевательство над беднягой.— Во всем следует знать меру. Я считаю, что грех гордыни наказан, причем с избытком.

— Послушай, жрец,— сказала Соня, когда огонь в очаге запылал и подстреленная Севером лань, истекавшая над огнем соком, начала источать аромат, предвещавший скорую трапезу, а люди уютно расположились вокруг, коротая время за чаркой вина.— Хоть бы имя свое назвал. Ну какой ты мне, к Нергалу, отец, когда ты всего-то лет на десять старше меня самой!

Говоря откровенно, она несколько преуменьшила разницу в возрасте, но жрец не заметил этого.

— Зовут меня Мурзио,— ответил он.— А ругаться нехорошо, дочь моя.

— Нехорошо с грязными копытами сидеть за столом! — не моргнув глазом, парировала Соня.

— Это не грязь,— с достоинством ответил жрец, тем не менее прикрывая замызганные ступни подолом своего одеяния.— Это плоть земли.

— Вот и смыл бы ее в ручье,— стояла на своем девушка.

— Что ж…— Мурзио со вздохом поднялся.— Не пристало гостю спорить с хозяином,— изрек он и отправился к ручью.

Опустив ноги в холодную воду, митрианец поморщился: непривычное ощущение не было приятным. Сам он считал себя подвижником, едва ли не мучеником, призванным претерпевать лишения ради того, чтобы нести дикарям свет истинной мудрости. А какое при этом имеет значение чистота тела? Главное, чтобы дух оставался незапятнан! Правда, оттирая ноги от грязи, он вспомнил, как нелегко далось ему постижение этой истины. Пожалуй, если бы не свалившиеся на его голову беды, вовремя укрепившие слабый дух, он так и не сумел бы отказаться от пагубного ублажения плоти.

И вот сейчас он совершенно неожиданно для самого себя почувствовал стыд, вызванный словами распущенной девицы.

Мурзио сокрушенно покачал головой: оказывается, сильно еще в нем влияние мирского. Он старательно вымыл не только ноги, но также руки и лицо, и вернулся к костру изрядно посвежевшим, что удивило его самого.

Он уселся на прежнее место, старательно избегая встречаться взглядом с девушками, чьи насмешки приводили его в непонятное смущение. На добровольно выбранном им пути он часто встречался с женщинами, девушками и девочками, но никогда не обращал на них особого внимания, да и сам он всегда оставался для них жрецом или мучеником, как он втайне желал, чтобы его называли. Эти же двое не просто не придали значения его сану и отнеслись к нему как к мужчине, но, к немалому удивлению митрианца, заставили и его почувствовать себя мужчиной. Причем мужчиной молодым, совсем ненамного старше любой из них.

Не прислушиваясь к шушуканью девушек, он посмотрел в лицо своему спасителю, и тот приветливо кивнул в ответ.

— Расскажи нам, Мурзио,— попросил воин,— что за дорога привела тебя на костер?

— То долгая история,— ответил жрец, чувствуя, как рот наполнился слюной, когда незнакомец протянул ему на ноже огромный кусок ароматного сочного мяса.