Ночь побледнела, начался рассвет, взошло солнце, а они все вели головокружительную гонку. День тянулся медленно; Мэдлин чувствовала себя скованной, ее конечности и мышцы протестовали против непривычной неподвижности, но она не собиралась ворчать или, тем более, жаловаться.

Когда меняли лошадей, Джарвис заказывал в гостинице что-нибудь легкое из еды для них обоих и посылал эль и сандвичи кучерам. Подобным образом прошли завтрак и ленч.

Когда, в середине дня въехав в Эймсбери, они приблизились ко двору гостиницы «Грустный охотник и пистолеты», напарник кучера протрубил в рожок; не успели они еще проехать под аркой, как одни конюшие уже выводили свежих лошадей, а другие ждали наготове, чтобы расстегнуть упряжь и увести усталую четверку.

Мэдлин вышла из экипажа, но осталась во дворе, наблюдая за происходящим, пока Джарвис ходил по двору, расспрашивая главного конюшего, а потом, по его совету, поднялся на парадное крыльцо гостиницы, чтобы поговорить со стариком, сидевшим в кресле-качалке.

Джарвис вернулся, когда последние пряжки на упряжи были крепко застегнуты и кучера в готовности сидели на козлах.

— Едем в Лондон, — с мрачным, застывшим лицом отрывисто кивнул им Джарвис и, взяв Мэдлин под руку, помог ей подняться по ступенькам в экипаж, а потом последовал за ней.

— Что случилось? Что ты узнал? — спросила Мэдлин, дождавшись, пока они снова покатили по дороге.

Несколько секунд он внимательно смотрел на нее, а потом ответил:

— Они проехали по этой дороге несколько часов назад. Старик на крыльце прежде был главным конюшим здесь — у него превосходное зрение, и он разбирается в лошадях и экипажах. Он видел экипаж, который мы преследуем, — черный, относительно новый, с зеленой звездой на дверце.

У них уже было его описание, полученное на первой после Фалмута почтовой станции.

— Он узнал метку на экипаже — по его словам, экипаж принадлежит одной из крупных почтовых гостиниц Лондона. Но особенно привлекли его взгляд лошади. Первоклассные животные, сказал он, самые лучшие из всех наемных лошадей. Это объясняет, почему мы не можем их догнать. На почтовых станциях их обслуживают так же, как нас, а это означает, что за этим стоят деньги. План и его исполнение — это работа кого-то другого, а не лондонского «красавчика».

— Ты думаешь, что в этом замешан какой-то джентльмен, человек нашего класса — кто-то, кто мог видеть брошь на балу у леди Фелгейт или знаком с кем-то, кто ее видел?

Мэдлин всматривалась в лицо Джарвиса.

— Конечно. — Он вздохнул и откинулся назад. — Именно это меня и беспокоит. Если человек, который стоит за этим, был в Корнуолле, где, тоже предположительно, находится его погибший груз — а я думаю, мы на правильном пути, предполагая, что только он мог бы узнать брошь, — тогда зачем он везет Бена в Лондон? Почему не расспросил его в Корнуолле и не отправился прямо за своим пропавшим грузом?

— И как ты думаешь — почему?

Мэдлин даже не пыталась найти ответ. Глубоко вдохнув, Джарвис выдохнул со словами:

— Думаю, он уводит нас подальше. Я думаю, — сделав паузу, добавил он, — все это часть его плана. Не только поездка в Лондон, но и наше преследование тоже. В этом причина того, что он так лихо тратит деньги, чтобы его карета оставалась впереди нашей — он все время хочет, чтобы мы следовали за ним. Он не может знать, что мы едем за ним, но предполагает, что это так.

— Он прав, — поморщилась Мэдлин.

— Конечно. Он решил похитить Бена — во всяком случае, одного из твоих братьев — не только ради того, чтобы узнать, где они нашли брошь, но и потому, что похищение любого из них — это прекрасная причина выманить нас, тебя и меня, с полуострова.