– Мне нужно поговорить с самим Артемом.

– Он отказался идти, сказал, что все равно все врачи ничего не понимают и ничего ему не поможет. Тут на самом деле мы с отцом виноваты, наверное, – мы сами так иногда в сердцах про врачей говорили, после пятого-то невролога (и еще один психотерапевт был, Артем к нему два раза сходил и отказался). А он мог ведь и слышать, он часто по ночам на кухню за едой ходит…

– Да вообще-то после пятого невролога у него могло и свое мнение сформироваться…

– Да, конечно…

Если таблетки совсем не действуют, то это не депрессия? А что тогда? Большая психиатрия? Расспросила еще родителей насчет страхов, чего-то необычного, вычурного. Ни одного продуктивного симптома, даже намека на него нет. Что-то реактивное? А на что, спрашивается, реакция?

– Ну скажите ему, что я и не врач, и не психотерапевт. Вдруг уговорите?

Уговорили. Пришел.

Неуклюжий, грузный, одутловатый, двигается скованно, невозможно поверить, что еще недавно – первый взрослый разряд по бегу с барьерами. Неужели так таблетками закормили? Сам разъелся? Или какое-то обменное нарушение (оно же ведь и депрессию может дать во всей красе!)?

– У эндокринолога обследуйте!

Обследовали. Нашли чего-то по мелочам. Еще таблетки; конечно, строгая диета. Куда там! Если неизвестно чем больной ребенок говорит: у меня одна радость осталась – пожрать, разве откажешь?

Со мной практически не разговаривает. Просто сидит, иногда кивает, вопросы задает, когда рассказываю про зверей, про природу. Ну нет у него психиатрии, не вижу!

– Возите его в лес, на реку, на взморье. Он на это как-то реагирует, я не понимаю как, но что-то там есть. Никаких шашлыков и компаний. Просто привезите и выпустите. Часа на два-три; если захочет – больше. Можете костер зажечь. Сестру тоже берите, обязательно.

Выполнили рекомендацию, куда им деваться. Наконец-то заговорил отец:

– Реагирует, да. Даже попросился переночевать. Я, чего ж, готов, мне в удовольствие, я печеной картошки много лет не ел, а когда-то сам у бабушки в деревне чуть не по полгода жил.

– Ваша мама?

– Ну она сначала замуж ходила, потом была помощником какого-то депутата…

– Артем бывал у бабушки в деревне?

– Да, раза три или четыре, по две-три недели, ему тоже нравилось, но бабушка уже старая совсем была, ей тяжело. Потом она умерла…

– В деревне? Или вы ее в город забрали?

– Дома умерла, в своей кровати. Под березой схоронили, которую она сама выбрала и давно мне указала, когда я еще мальчишкой был. – Задумался тяжело, опустив голову. – Так и лучше, наверное. Насчет города… Я хотел ее забрать, еще когда Артем совсем малой был, чтоб приглядывала за ним, а я – за ней. Она тогда в силе и вроде и не против была – готова помогать, всю жизнь в работе, колхозница, трудодни за палочки, ни минуты без дела, сколько ее помню. Моя мать сказала: ты с ума сошел? Что она будет в городе, в твоей квартире делать и чему твоего сына научит? Она ж дремучая совершенно и Сталина до сих пор отцом называет. Тебе людей будет стыдно домой позвать. Найми гувернера. Ну, я и подумал… А потом она уж сама не хотела, обузой-то…

* * *

Не знаю почему, но после этого разговора у меня сразу возникло отчетливое ощущение: нашла!

Начала про бабушку без предупреждения, почти с порога: помнишь ли, какая она была, что делала, как говорила, чем кормила…

Говорила сплошь, не ждала ответов (знала, что их, скорее всего, не будет), вплетала что-то свое про деревню; когда спустя пять минут подняла глаза, увидела, что по пухлым щекам Артема текут слезы.