Ощутила торжество, спрятала его как умела.

– Это оно, – честно сказала я ему. – Твоя, блинский бес, депрессия, которая и не депрессия, по сути, вовсе. Говори теперь все-все-все…

Он слышал разговор. Кто-то позвонил с деревенской почты: бабушка Груня совсем плоха, просила привезти Артема (младшую правнучку она никогда не видела) попрощаться, хочет иконку родовую ему передать. Мать и отец спорили. Мать говорила: это ужасно, но вези, последняя воля, она тебя воспитала. Отец возражал: там грязь, вонь, болезнь, она в последнее время уже не могла следить, я всяко останусь до конца, обмыть, похоронить, как это парню потом аукнется?

Мать отца в качестве третейского судьи дала совет: ни в коем случае! Отец уехал один.

Приехал черный лицом. Сухо сказал сыну: баба Груня умерла. Когда-нибудь я отвезу тебя на ее могилу. Тринадцатилетний Артем промолчал, просто не знал, что говорят в таких случаях, – не было опыта. Вечером опять подслушал кухонный разговор:

– Вот видишь, мама была права: он даже и внимания толком не обратил, ничего не спросил, просто кивнул головой и ушел уроки делать.

– Где икона? – спросила я.

– Не знаю, мне не отдали.

– Какая была баба Груня?

– Радостная. Она говорила: я люблю тебя, внучек! Ты – радость моей жизни! А утром меня будила так: вставай, вставай скорее, смотри, вон уже солнышко проснулось и свою песенку запело! И можете смеяться, но я и вправду слышал эту песенку! Много раз!

Какое там смеяться, когда у меня у самой слезы на глаза наворачивались.

Успешные, либеральные, они все стеснялись «дремучей» бабы Груни. И при этом она в их семье была единственным носителем подлинной, открытой эмоциональности.

– Я должен был, должен был поехать с ней попрощаться! Упросить отца – а если бы он не согласился, так убежать из дома и поехать туда! А я ничего, ничего не сделал! Она меня любила, а я так ни разу и не сказал ей, что я ее тоже люблю и всегда любил! Очень сильно! Она и не узнала, а теперь уже поздно и ничего не вернешь, а тогда я должен был…

– Так, стоп, – сказала я. Катарсис катарсисом, но истерика в мои планы не входила. – Давай по порядку. Первое. Такой эмоционально талантливый человек, каким была твоя прабабушка, однозначно умеет читать в людских сердцах, как в открытой книге. То есть она, вне всякого сомнения, знала, как ты ее любишь, и никогда в этом ни минуты не сомневалась. Дальше. Второе. Ты что, думаешь, что она все эти солнышки с их песенками и свою любовь тебе дарила, чтобы ты ей это все обратно перед ее смертью принес и отдал? Тебе не кажется, что это как-то глуповато получается?

– А как же тогда? – удивленно повел толстыми плечами Артем. – Для чего же?

– Ну, разумеется, для того, чтобы ты передал это, светлое и радостное, дальше. Вперед, в мир. Другим людям. Ты – ее наследник, она недвусмысленно это выразила, когда хотела передать именно тебе значимую для нее икону, потому что и твоя бабка, и твой отец – всячески достойные люди, но вот солнышкиных песенок никогда не слышали и говорить о своих чувствах ни разу не умеют. Они и опознать-то их толком не могут. И даже если эта икона где-то потерялась, а ты с бабушкой Груней попрощаться не сумел, то это все равно ничего не отменяет. Тебе это от нее в подарок, тебе и нести это дальше. Кого ты сейчас больше всего любишь?

– Сейчас?.. – Артем задумался. – Наверное, сестренку. Она такая милая, забавная.

– Ну вот.

– Кажется, я понял. Вот зачем все это было. Да. А то мне, понимаете, вдруг показалось, что все кончилось и ничего нельзя изменить.

– Не кончилось.