- У вас такие доверчивые, сияющие глаза, - проговорил Ермак смущенно,как будто вы ждете от жизни одной радости. 

 

- А разве это не так? 

 

- Жизнь не может быть сплошной радостью,- с сожалением ко мне проговорил Ермак. 

 

- Но сама жизнь - это радость! - воскликнула я уверенно. 

 

Ермак медленно покачал головой. 

 

- В жизни еще много тяжелого и страшного. Вот я сейчас иду на лыжах сосновым бором с доброй и славной девушкой - мне хорошо, но я не могу забыть: Зине Рябининой грозит опасность, а кто-то бьет сейчас сынишку, которого нельзя бить, потому что у него слишком развито чувство достоинства. Или Шурку Герасимова с его тягой к добру и... моральной неустойчивостью. А рядом с ними Зомби... У него даже сентиментальность, свойственная преступникам, отсутствует, что такое добро, он просто не понимает, не может понять. А чувство юмора у него так искажено, что он может найти смешным то, что всякому нормальному человеку покажется жутким. Сталкиваясь со злом по роду своей работы, я никак не могу согласиться, что жизнь - это одна радость... 

 

- Но не все же вокруг нас преступники! - воскликнула я в отчаянии. 

 

- Конечно, не все, но, пока остается хоть один, я не могу согласиться, что жизнь это только радость. 

 

- Ну а простое человеческое счастье... пройти лесной тропинкой по утру и услышать пение птиц - разве это не радость? А это ведь всем доступно! 

 

- Радоваться пению птиц в лесу можно лишь тогда, когда на душе мир и покой. А такой, как Зомби, способен бросить камнем в поющего соловья. 

 

Дался ему этот проклятый Зомби! 

 

- Но вы-то радуетесь? 

 

- Я радуюсь, но не могу забыть, что Зомби существует. Я не знаю, как пробудить в Зомби человечность. Пытался не раз... ничего не вышло. Его очень это потешало. Он очень смешлив - по-своему. 

 

- Ермак, вы всегда думаете о них, всегда? Ни на минуту не забываете? 

 

- Когда я на работе, они со мной глаза в глаза, когда я иду домой жить для себя, они отходят немного в сторону... Идут по обочине дороги... В общем-то, я не могу о них забыть, даже когда сплю. Бывает, что, засыпая, я не нахожу слов для того или другого, а просыпаюсь - знаю. Значит, пока я спал, подсознание мое нашло эти нужные слова. 

 

- Но, Ермак, ведь это ужасно! 

 

- Почему ужасно? Так, по-моему, происходит со всяким, кто всерьез относится к своей работе. Отсюда и пословица: утро вечера мудренее. 

 

Ермак некоторое время молча смотрел на меня. 

 

- Мне вдруг так захотелось оградить вас, уберечь от разочарований,сказал он как-то даже удивленно,- должно быть, сказывается моя профессия. 

 

- Спасибо. Но меня не от чего охранять. Со мной-то ничего не случится. Только две беды могут грозить мне: смерть близких или... неразделенная любовь. 

 

- Последнее - вряд ли! - засмеялся Ермак, и мы пошли дальше. 

 

Вряд ли... знал бы он! 

 

Около часа мы шли молча. Ермак скользил на лыжах довольно быстро, и мне стало жарко. Мы вышли на опушку леса, на дорогу. Впереди белело поле, а потом опять темнел лес. Мы остановились, потому что увидели стайку снегирей, они оживленно щебетали вокруг сосновых шишек. Снегири были киноварно-красные, а шея и спинка светло-серые. До чего же красивые ярко-красные птички на белом снегу.