– Пусть лучше танцуют на твоей физиономии, – посоветовал Чиун. – Здесь нет ни одного – и очень, очень необычно для замка.

– Да ведь это не замок, Чиун. И не дворец вовсе. Это дом, где живет демократия. А тараканы и клопы, наверное, сплошь монархисты.

– Но этой страной управляет один человек? – спросил Чиун.

– Ну... можно сказать и так, папочка.

– И у него есть секретная служба, к которой принадлежим и мы – верно?

– Верно.

– И мы убиваем его врагов, где бы и кто они ни были.

Римо обреченно пожал плечами. Неизбежность вывода угнетала его.

– Значит, эта страна ничем не отличается от прочих, – заключил Чиун радостно. – Только делают здесь все медленнее. Вся разница между вашей страной и абсолютной монархией – в том, что в абсолютной монархии все гораздо быстрей и проще.

– Если там все так просто, почему они не могут выгнать тараканов из дворцов? – поинтересовался Римо.

– Римо, временами ты становишься невыносимо глуп.

– Гм... и почему это?

– Послушай только, какие звуки ты издаешь носом – «гм». Можно подумать, я никогда не учил тебя разговаривать.

– Нечего придираться ко всяким звукам. Ты лучше про тараканов ответь.

– Тараканы – неотъемлемая часть нашей жизни. Они вечны, как вселенная. Они жили везде: – В египетских пирамидах, во дворце царя Соломона, в замках французских королей. Они вечны.

– А здесь, значит, их нет?

– Разумеется, нет ни одного. Скажи, разве ты их слышишь?

– Не слышу, – признался Римо.

– Ну вот.

– А ты хочешь сказать, что способен слышать возню тараканов? – Римо недоверчиво прищурился.

– Я раньше и подумать не мог, что Мастер Синанджу способен опуститься до такого, – Чиун скорбно покачал головой. – Стоять среди безжизненных стен этого здания, как вы там называете его...

– Здание Конгресса. Капитолий.

– Да. Именно. Стоять среди этих безжизненных стен и разговаривать о тараканах с тем, кто вряд ли сам чем нибудь от их отличается. Мои предки осудили бы меня со всей суровостью – я втоптал имя Синанджу в такую грязь...

– Если я таракан, а партнерство у нас с тобой равное, кто тогда ты?

– Тараканий учитель. О, Дом Синанджу, что стало с тобой!..

* * *

Осгуд Харли яростно чесался со сна, вонзаясь в свою бледную плоть грязными обкусанными ногтями. От джинсов, которые он не удосужился снять на ночь, на животе осталась красная полоса. Да, придется поплатиться за то, что вчера он выпил две бутылки вина и заснул одетым – от этого чресла его яростно потели, и начинался невыносимый зуд в паху. Осгуд Харли считал эту неизлечимую болезнь истинным проклятием человечества.

В старые добрые времена такого с ним не случалось. И не было привычки пить в одиночку в обшарпанной квартирке чердачного этажа.

Тогда Осгуд Харли был символом действия – комитеты, коалиции, акции протеста, телевизионные передачи, журнальные интервью, деньги, травка и девочки. Каждую ночь Осгуд Харли спал в новой постели – от Лос Анджелеса до Нью Йорка и от Селмы до Бостона.

Но вскоре вся суматоха постепенно сошла на нет. Вьетнамская война принесла американской экономике миллионы долларов. Те, кто имел работу – а имели ее тогда почти все – получали такие деньги, что позволяли себе тратить немалую их часть на своих длинноволосых отпрысков, дабы те могли вволю протестовать – в том числе и против войны, обеспечивающей их беззаботное существование. Но война кончилась, вливания в экономику иссякли, и юные революционеры обнаружили, что жизнь без папочкиного чека в почтовом ящике отнюдь не так приятна.