Уинетт проснулась от приглушенных звуков. Она выбралась из-под покрывал и чуть раздвинула полог. За ночь мир изменился. Казалось, исчезли все цвета, кроме белого и серого. Снег все еще падал, и опушка была укрыта толстым одеялом. Ветви сосен отяжелели и пригнулись. Тамурцы бродили, увязая по колено в сугробах, костры шипели и трещали, борясь за свое существование с безмолвным противником. Лошади стояли, покорно опустив головы, покрытые белыми попонами. Уинетт поискала глазами солнце, но увидела лишь туманное пятно, напоминающее глаза Кедрина. Быстро одевшись, она немного привела в порядок спутанные косы, используя в качестве гребня собственные пальцы, и заковыляла к ближайшему костру, где уже дымилось вчерашнее жаркое, распространяя в морозном воздухе дразнящий аромат.

В этот день они продвигались совсем медленно. Прежде всего пришлось откапывать повозку. Дорогу завалило снегом; отряд то и дело останавливался, и всадники приспосабливали веревки, чтобы помочь упряжке проехать через сугробы или там, где дорога слишком круто шла в гору. К полудню, однако, снегопад стал слабее. Солнце осторожно попыталось пробиться сквозь тучи, затем осмелело, и по сугробам заплясали яркие пятна света. Снег засверкал бриллиантовой россыпью, и люди, медленно ползущие по дороге, казались чернильными кляксами на неисписанной странице.

Когда запад начал окрашиваться алым, было решено устроить привал под защитой крутого высокого утеса. Тут и там темнел голый камень, словно белое одеяние гор было прорвано чем-то острым. За ночь снова выпал снег. Дорогу совсем замело, и подъем в горы обещал еще больше трудностей.

Прежде Уинетт лишь дважды проезжала через Тамур. Первый раз она следовала в Эстреван, весна была в самом разгаре. Второй — спустя несколько лет, направляясь в Высокую Крепость, в ту пору, когда лето сменяется осенью. А теперь… Она вспоминала, какой была зима в Андуреле, в Эстреване, в Высокой Крепости. Тогда земля целомудренно набрасывала на себя снежное покрывало, словно не желала, чтобы ее видели обнаженной. Люди тоже предпочитали пореже показываться за стенами домов. В такие дни милее всех красот были теплый очаг, бани и горячая еда.

Ей доводилось видеть землю весной, в цветущей зелени. Она видела ее залитой щедрым летним солнцем, в богатстве осенних красок, — но такой, великолепной и грозной, она не видела никогда. Необъятный восточный склон Геффинского нагорья расстилался под ними незапятнанным полотном. Деревья стояли, точно древние властители в тяжелых уборах. Но как легко было погибнуть среди этой красоты, заблудившись в бескрайних снегах! Да, тамурцы — удивительный народ. У этой земли был непростой нрав — и все же они жили здесь, перенося все его крайности.

— И весь Тамур такой? — спросила она Кедрина за завтраком. — Такой… суровый?

— Почти везде. Помнишь, мы проезжали по холмам? Восточный Тамур — это холмы и лощины, до самой Усть-Идре. На юге они совсем пологие. Там выращивают виноград и делают наши лучшие вина. Но сердце Тамура — здесь, в горах. За Геффинским лесом — плоское плато, но к северу и к западу почти везде горы.

— А Твердыня Кэйтина?

— В самом центре плато. Там тоже есть холмы, но не такие, как здесь. Это самые суровые места — кроме, может быть, западных областей, где Тамур граничит с Гадризелами.

— И нам придется их пересечь — чтобы попасть в Эстреван?! Это возможно… до весны?

— Не уверен, — Кедрин улыбнулся. — Может быть, тебе придется перезимовать в Твердыне Кэйтина.

— А это так страшно?

Шуткой на шутку… она надеялась, что это прозвучало именно так, но в глубине души чуть заметно зашевелилась тревога.