– Бедная ты моя!

– Еще немного – и я не выдержу, закричу в голос. Если это случится, я умру, захлебнусь в золоте и в дерьме.

– Да, – согласилась Элизабет, – если не будешь лечиться.

Взгляд Фелиции стал совсем безумным; хищные стальные когти потянулись к мозгу Элизабет, но та недаром была Великим Магистром коррекции – успела поставить непроницаемый барьер, и когти лишь беспомощно поскребли зеркально-гладкую поверхность.

– Я… я нечаянно, – оправдывалась Фелиция.

– Нет, нарочно, – с грустью возразила Элизабет. – Ты готова убить каждого, кто угрожает тебе своей любовью.

– Нет!

– Да. У тебя в голове короткое замыкание. Хочешь, покажу тебе разницу между твоим мозгом и тем, который можно считать нормальным?

– Покажи.

Образы ужасающей сложности громоздились под сводом черепа, но корректор снабдила их пояснениями, доступными даже необученному ребенку. Минут пятнадцать Фелиция рассматривала обе проекции, прячась за своим экраном. Потом приоткрылась щелочка, и в ней засветилось робкое, стыдливое любопытство.

– Это что… мой мозг?

– Максимальное приближение, какого я смогла достичь извне.

– А другой… чей он?

– Сестры Амери.

Девушка содрогнулась. Соскочила с парапета и подошла вплотную к Элизабет – маленькая, бледная, такая одинокая и беззащитная.

– Я чудовище. Я не человек, правда?

– Временами – да. В основном твои поступки неосознанны, хотя после того, что ты устроила на Гибралтаре, твое сознание тоже затронуто… Но тебя можно вылечить, дитя мое. Пока можно.

– Почему «пока»?

– Потому что для терапии необходимо добровольное согласие, а ты скоро перестанешь осознавать эту необходимость. Применить к тебе насилие я не могу: мне с тобой не справиться. Даже если ты подчинишься добровольно, я все равно очень рискую. Пока ты не пришла ко мне, я и не понимала, насколько это опасно – тебя лечить.

– Боишься, как бы я тебя не убила ненароком?

– Не без того.

– Значит, ты рискуешь жизнью и все равно хочешь мне помочь?

– Да.

Фелиция вздернула чуть заостренный подбородок. В темных глазах блеснули непролитые слезы.

– Зачем? Чтобы спасти от меня мир?

– Отчасти, – призналась Элизабет. – Но также для того, чтобы спасти тебя.

Фелиция отвела взгляд; на губах заиграла странная усмешка.

– Ты ничуть не лучше Амери. Все вы гоняетесь за моей душой. Ты ведь тоже католичка, верно?

– Да.

– И что в этом проку – тут, в плиоцене?

– В общем, немного. Но основные моральные устои остаются, и я должна им следовать.

Девушка засмеялась:

– Даже когда сомнения одолевают?

– Особенно тогда, – ответила Элизабет. – Ты очень проницательна, Фелиция. – Она вынулась в комнату, села на один из двух стульев перед окном. – Проходи, садись.

Фелиция заколебалась. Целительница почти физически ощутила вихрь противоречивых чувств, охвативших девушку: темный ужас, борющийся против искренней жажды любви и участия, чистота, отчаянно сопротивляющаяся, но почти раздавленная бременем извращений и вины.

Элизабет не сводила глаз с вырисовывающихся в окне округлых очертаний Черной Скалы и Провансальского озера, стараясь не смотреть на ворона, который все еще не решался влететь. Робкий, любопытный, горящий последней надеждой лучик все пытался проникнуть сквозь заслон корректора.