Даже сейчас, когда от его костюма только и осталось, что по колено оборванные брюки и грязнее половой тряпки рубашка, привычка распоряжаться витала над ним, как дурной запах.
– А я говорю – остаемся, – спокойно сказал Римо. – Конец дискуссии.
В пустыне похолодало. Нагретый за день песок уже отдал остатки тепла, и всем сделалось зябко.
– Это почему же? – полюбопытствовал Лоренс Темпли Джонсон. – Я требую ответа.
Римо смотрел на женщину со сломанной рукой. Лубки Лорна наложила, но было видно, что боль все таки не унялась.
Римо мягко коснулся больной руки и пальцами легко ощупал все ткани от кисти к локтю, не зная толком, что следует делать, но мало помалу набираясь уверенности.
Он чувствовал, где сломаны кости, – в трех местах, все ниже локтя, и осколки сложились неправильно.
– Я требую ответа, – настаивал Джонсон.
Как на импровизированной трибуне, он стоял на невысоком камне у скелета сгоревшего самолета и вещал тоном полицейского при исполнении обязанностей.
– Как сейчас? – спросил Римо женщину.
– Кажется, лучше.
Римо резко сжал пальцы. Женщина ахнула, но когда утих болевой шок, и она, и Римо поняли, что кости улеглись как надо. Потом Римо помассировал ей шею, чтобы смягчить глухую боль заживления, которая прилет позже.
– Спасибо, – сказала женщина.
– Послушайте, я к вам обращаюсь! – кипел Джонсон. – Как вы смеете игнорировать мои вопросы? Кто вы, по вашему, такой? – Он оглядел других пострадавших, вяло сидевших на песке у самолета, и приказал:
– Только посмотрите на него! Посмотрите, во что он одет! Ничтожество! Какой нибудь автомеханик! Командование беру на себя я и говорю вам, что мы уходим!
Римо встал и небрежно стряхнул песок со своих солдатских штанов.
– Мы остаемся, потому что скоро прилетят вертолеты спасателей. Это вопрос времени. Сгоревший самолет – ориентир. Если мы начнем бродить по пустыне, нас могут вообще не найти.
– Можно ждать часами, пока прилетят эти так называемые спасатели! Я сказал – уходим.
– А я сказал – остаемся.
– Ты это с чего распетушился? Кто тебя уполномочил командовать? спросил Джонсон, в мыслях своих воображая, как в Голливуде снимут фильм, живописующий его героические действия по вызволению из пустыни собратьев по несчастью. В роли Лоренса Темпли Джонсона – Роджер Мур. Он бы предпочел Дэвида Найвена , но тот уже умер. – Ставлю на голосование. Здесь у нас демократия.
– Нет, – сказал Римо. – Здесь у нас пустыня. И тот, кто пойдет разгуливать, погибнет.
– Посмотрим! – повысил голос Джонсон. – Все, кто за то, чтобы уйти отсюда, скажите: «да».
Никто не сказал «да». Все проголосовали своей задней частью, прочно упертой в песок.
– Кретины! – рявкнул Джонсон. – Ну, я пошел.
– Очень сожалею, но не могу тебе этого позволить, – сказал Римо.
– Почему это?
– Потому что я дал себе слово, что все мы выберемся отсюда живыми, и не допущу, чтобы ты достался стервятнику.
Джонсон соскочил с камня, широким шагом приблизился к Римо и ткнул ему в грудь указательным пальцем:
– Только попробуй мне помешать!
– Джонсон, скажи людям: «Спокойной ночи», – пробормотал Римо, правой рукой ненадолго сжал тому горло, подхватил обмякшее тело и уложил на песок.
– Это не опасно? – забеспокоилась Лорна.
Римо покачал головой.
– Поспит немного, – и оглядел остальных, внимательно на него смотревших.
– С ним все в порядке, ребята. А сейчас, я думаю, стоит сбиться потесней, для тепла. |