|
Томас понимал, что ему следовало бы подавлять в себе гнев. Ему не хотелось умереть во злобе. Что бы с ними ни происходило, это в любом случае должно восприниматься как выражение воли Божьей. Хотя Томас надеялся на то, что Господь позволит ему прожить в этом Новом Свете достаточно, чтобы повторить судьбу героев-иезуитов, перед которыми он преклонялся, — таких, как Франсиск Ксавье, отправившийся на Восток и принесший любовь Иисуса аборигенам. То были настоящие индийцы, тогда как их татуированные мучители — только тени тех. «Ну что ж, — подумал иезуит, — за мной последуют другие. Некоторые погибнут, но кого-то в конце концов будет ждать успех. И эта земля тоже будет принадлежать Иисусу». Он закрыл глаза и начал молиться. Он даже не стал открывать их, когда смех и звук шагов на тропе сообщили ему о возвращении мучителей. Иезуиту необходимо было полностью сосредоточиться на Слове Божьем. Мучительная боль и без того скоро заставит его открыть глаза. «Mea culpa, mea culpa, mea maxima culpa». * * * Джанни перестал раскачиваться, как только услышал хруст веток. Кровь, которая прилила у него к голове, похоже, нашла выход через нос, и он выдул ее, чтобы можно было дышать. Ему необходимо дышать, чтобы говорить, — это единственное, что он мог сделать, потому что освободиться от пут индейцев оказалось невозможно. Молодой Ромбо с облегчением увидел, что человек, немного говоривший по-французски (попытка его похитить и стала причиной нападения на индейцев, которое Джанни недавно провел со столь катастрофическими последствиями), вернулся вместе с остальными, неся груз сухих дров. Он оказался чуть старше и ниже остальных, имел круглый животик и кривые ноги, и его жидкие волосы не ложились таким великолепным гребнем, как у остальных. Они не покрывали спину хвостом, а едва доходили до шеи. Воины побросали дрова прямо под головами висящих. Они начали складывать под каждым из пленников небольшой костер, разламывая длинные ветки и заполняя пустоты между ними листьями и сухим мхом. Большинство при этом болтали, и их непонятная речь непривычно звучала то ниже, то выше. Странные интонации. Только один воин молчал. Он был моложе остальных, и на его теле было меньше синих линий и узоров. Он держал острую короткую палку и тратил меньше времени на укладывание дров. Вместо этого он подходил к каждому из подвешенных французов и тыкал палкой в различные части их шеи и лица, явно наслаждаясь потоками крови и криками боли. Поскольку Анжелем был самым молодым в отряде и плакал больше всех, этот индеец почти все время оставался рядом с ним. Еще один человек не участвовал в раскладке костров. Джанни показалось, что его не было среди тех, кто захватывал их в плен, хотя ему трудно было различать между собой животных-язычников. Этот казался старше, и, судя по тому, что к нему относились уважительно и он не работал, он являлся предводителем. На нем были лосины из оленьей кожи, украшенные кистями, а не коротенькие набедренные повязки, как на остальных. Верхняя часть туловища у него была обнажена, как у всех, но украшавшие ее татуировки были более сложными и выполненными с помощью нескольких красок. У груди он держал два пистолета. Один был собственностью самого Джанни, второй принадлежал одному из матросов. Из обоих в проигранном бою на берегу стреляли. Джанни смотрел, как предводитель подозвал к себе того индейца, который немного знал французский, и быстро заговорил, размахивая пистолетами. При этом он держал их за стволы и указывал ими на пленных. Низенький индеец поклонился и приблизился к Джанни. Остальные индейцы прервали свою работу над кострами, чтобы понаблюдать за ними, — все, кроме молчаливого, который продолжал с наслаждением совать свою палку в уши плачущего матросика, Анжелема. |
