— Не знаю… делов, без туфты… говорю, они сами… ко мне… пристали.

Никитин-старший, бывший боксер, коренастый и кривоногий, отвел Ника в сторону.

— Я думаю, это не он.

— Думаю, думаю, — передразнил его авторитет. — Ты обоснуй.

— Посуди сам, если это он засланный казачок, то он мог сдать всех до операции. Зачем ему убивать клиента. Тихон Казбеку нужен был как воздух.

— А если пожертвовали Тихоном. Может, Казбек и без него получил от Тимофея то, что нужно, а?

— Вряд ли. Иуда здесь в Минусе. Носом чую. Но это не Кот. Он пацан правильный, проверенный. Так что я за него мазу буду всегда тянуть. И другие братаны.

— Маза, маза… Маза за мной всегда будет. Как не крути…Ладушки…

Ник успокоился.

— Сам знаю, что не он. Никитка, отстегни его от трубы.

«Никиткой»  авторитет называл младшего из братьев, а старшего величал «Никита». В избежания путаницы.

Никитин-младший выполнил поручение босса.

Пахан откупорил бутылку водки. Щедро налил в два граненых бокала. Один из них протянул Коту. Тот трясущимися руками, расплескивая водку, взял стакан.

— Ладно, Кот, не бычься. И не держи зла. Не прав я, отвечаю. Грех попутал. Вижу, вижу, не ты это. Ты славно поработал. Молодца. Я тебе еще деньжат выделю. И плюс к тому бабла подкину и на стоматолога и на лекарства, отвечаю. Хороший ты, пацан, Кот. Давай в знак примирения выпьем, до дна.

Ник выпил водку мощными глотками как воду. Кот же, морщась и чихая, больно обжигая разбитую полость рта и губы, выпил сорокоградусную жидкость и ушел в нирвану.

«Я не держу на тебя зла, босс. Бог простит».

А потом отключился

ГЛАВА 7 ЖИЗНЬ ПОСЛЕ СМЕРТИ ИЛИ ЧАС ИУДЫ

Душа Рудакова летела по черному туннелю, словно невесомое перышко. Полет был приятен и безмятежен. Что впереди? Рай или ад? Или атеистическая вечная тьма?..

В конце туннеля появилось белое пятнышко. Оно стремительно увеличивалась. Наконец оно заполонила все пространство. И вдруг исчезло. Алексей увидел яркие огни люминесцентных ламп и дюжину встревоженных глаз, выглядевшие из-под белых масок.

— Кажется, спасли, — констатировал кто-то из врачей.

Рудаков вновь погрузился в темноту…

Когда сознание вернулась к нему, он увидел, что лежит в постели, а из вены торчит большая иголка. К иголке была подключена капельница. Болела левая рука и грудь. Перед ним сидела молоденькая и прехорошенькая медсестра с рыжими волосами. Крутые бедра, большая грудь. Изумрудные глазки смотрели на Алексея ласково и предупреждающе.

«Живой»,  — облегченно подумал он.

Художник почувствовал сильную слабость, с трудом пошевелил пальцами, еле сжал их в кулак, разжал — пот струился обильными ручьями, обещая в скором времени превратиться в бурный селевой поток. Медсестра обворожительно улыбнулась, продемонстрировав красивые жемчужно-белые зубы. Мокрым полотенцем она смочила его лоб, виски, щеки.

— Пришли в себя, Алексей Владимирович?

— Где я? — Художник удивился своему тихому голосу.

— В хорошем надежном месте. Прошу Вас, не делайте резких движений. Вам нельзя.

— А где, пацаны? Хакас? Кот, Макс?.. В нас, кажется, стреляли…

Медсестра с искренней грустью посмотрела на него.

— Сейчас, — и исчезла из поля зрения больного.

Из глубины комнаты на авансцену выдвинулся Ферзь. Его лицо выражало неподдельную скорбь. Он присел на краешек больничного ложа, положил руку на плечо Алексея. Выдержав паузу, сказал:

— Ты только не волнуйся, Художник. И мужайся, братишка, мужайся… Знаешь, твои кореша все погибли.