— Да как вам не стыдно!

— А чего нам стыдного. А ты ничего, красивая, сладкая. Во сколько лет начала трахаться?

Баклушин похотливо облизнулся. Он зажал студентку в угол и своей огромной лапой, словно шлагбаумом, ограничил свободу ее рук. Его правая «грабля»  полезла нахально Кате под подол.

— Что Вы делаете, что Вы?! — сильно испугалась Катя.

— Снимай трусы, дура! Мы будем тебя драть!

Казалось, что это страшный сон, фантасмагория, и что вот-вот Катя проснется, и эти жуткие привидения исчезнут. Все так невероятно, слишком гадко и слишком мерзко. Такое не может происходить с ней, с ней, пай-девочкой! Но липкие и толстые пальцы сержанта убеждали ее в обратном. Хлопнула резинка трусиков — и противные пальцы коснулись ее промежности…

— Помогите! — она рванула дверцу «Жигули».

Санкин затормозил и хотел помочь напарнику. Схватил ее за локоть. Но она завизжала и ткнула его кулаком в глаз.

— Ну, сука! — разозлился Санкин. Костяшки его пальцев скользнули по Катиному уху. Баклушин попытался задержать девушку, но…

Щелкнул замок — и Катя вывалилась на дорогу… И чуть не попала под «Москвич». Взвизгнули тормоза, и машина объехала Катю.

— Толян, держите эту стерву! — заорал Санкин.

Катя, не смотря на то, что оцарапала ноги и ушибла руки, кинулась наугад в сторону просвета между домами. Забежала в ближайший подъезд. Стремительно влетела на пятый этаж. В окно подъезда она видела, как во дворе покружился милицейские «Жигули»  и уехали прочь.

Ее била нервная дрожь. Колготки были порваны, в грязи — чудесная замшевая куртка. Спохватилась — сумочки нет. Выходит, потеряла. А там студенческий билет, паспорт. Хорошо, что мобильник на шее болтается. Размазывая слезы и тушь по щекам, она по телефону набрала номер такси. Такси в скорости приехало. Припоминая путь панического бегства, Катя с помощью шофера решила отыскать свою пропажу, но результат оказался нулевым.

Когда Катя попала домой, ее родители ложились спать. Она тихо прошмыгнула в свою комнату и закрылась. Зарылась лицом в подушку и заплакала… Обильная соленая влага оросила наволочку. Девушку душила жгучая обида и стыд. Она не могла забыть эту кошмарную ночь.

* * *

Коммерсант Гоша отмечал свое день рождение на Минусинском рынке. Гуляло четыре ряда торгашей. На пустом деревянном прилавке, выкрашенном голубой маслянистой краской, была выложена нехитрая закуска в виде шпротов и сала. Венчал праздничный стол пластиковые полуторалитровые бутылки с разведенным спиртом. Все, кто хотел засвидетельствовать свое глубочайшее уважение и почтение к имениннику, подходили к импровизированному столу, поздравляли Гошу и пили за его здоровье. Рудакова и Федора «новорожденный»  тоже пригласил выпить за его здравие, но из «боярского кубка». Специально, для именитых гостей Гоша припас хорошую водку.

Гоша когда-то учился в Ленинграде и неплохо бегал на лыжах, имел даже звание КМС. До сих пор бывший спортсмен сожалеет, что уехал из Питера в Сибирь, пусть и ради своей больной матери, но это его не утешает. И когда его одолевает крутая ностальгия по Северной Пальмире, то тяжелый вздох вырывается из его широкой груди, глаза моментально тускнеют, а лицо заметно мрачнеет:

— Там хорошо, там большой город, большие возможности. Эх, брошу все, распродам товар и уеду туда простым рабочим. На стойку. Тянет меня в Питер, хоть убей, снится он мне, не дает покоя.

Но поскулит, поскулит несостоявшийся петербуржец, дернет водочки, волком повоет да вспомнит, что он как-никак коммерсант, и де-юре и де-факто, что носит гордое и непонятное звание-аббревиатуру ПБОЮЛ. И сразу же спохватиться — рыночный ассортимент уже истощился, а в отделе, что в Дом быта, нет ни стиральных порошков, ни «Шипра», долг чете Рожковских впился острыми когтями в горло, а налоговая оштрафовать грозиться, арбитражем пугает.