|
Руки у него мелко тряслись, а губы были сжаты. Танкист был как натянутая струна от страшной новости и откровения врача – никто не будет спасать его невесту. Только он может прийти ей на помощь, как и обещал. Даже если погибнет, а скорее всего, один в танке он ничего не сможет сделать, то лучше уж смерть, чем душевная боль. Он уже потерял в самом начале войны другую любимую девушку и тогда твердо решил: больше такому не бывать. Свою любимую он, как настоящий джигит, будет защищать до последнего вздоха. Только вмешивать в это Бочкина нельзя, пускай он и верный боевой товарищ. При этом Руслан понимал, что если суждено вернуться обратно, то за такой поступок его ждет военно-полевой суд. Нарушение Устава, нарушение приказа командира, угон военной машины, самовольная вылазка на территорию врага – целый список преступлений. Военному трибуналу будет все равно, для чего он это сделал, лишат звания, отправят в штрафную роту. Но ради спасения Гульнары он готов на все, поэтому Коле сейчас лучше уйти, дать ему возможность выполнить свой долг перед любимой, а не перед армией.
Бочкин поднялся на ноги тяжело, положил руку на кинжал, который Омаев обнажил, доставая из ножен: – Я с тобой. – Ты не понимаешь, Коля. Я должен, у нас в горах мужчина защищает свою семью от всех врагов. А Гуля – моя семья. Только за это меня ждет смерть у врага или трибунал у своих. Не лезь в это дело. – Я твой друг, – под нажимом крепкой Колькиной ладони кинжал скользнул обратно в ножны. – И я помогу тебе в любой ситуации. Ты спасал жизнь мне, дяде Васе, всем нам. Не могу я тебя бросить в беде. Я с тобой. Тон у Бочкина был такой твердый, что Омаев с облегчением вздохнул, все-таки легче выбираться из тяжелой ситуации, когда кто-то тебя поддерживает. Колька хлопнул товарища по плечу: – Давай в танк, раскроем карту и посмотрим, куда могли пленных угнать. Это должен быть ближайший населенный пункт, который еще под немцами.
– «Семерка», ответь, прием! «Семерка»! – Соколов с недоумением крутил ручки настройки на приемнике. Почему никто не отвечает, неужели случилось что-то страшное? Попали под авианалет? Или зенитный немецкий снаряд? Вот уже два часа, как экипаж «семерки» не выходил на связь, прошли все сроки возвращения из госпиталя. Обеспокоенные Логунов и Бабенко елозили на сиденьях в танке, всматриваясь в озабоченное лицо командира – не мелькнет ли выражение облегчения от голоса Омаева, вышедшего в эфир. Но Алексей продолжал сосредоточенно крутить ручки настроек, может быть, связь нарушена на линии или он позабыл, как пользоваться радиостанцией. В эфир прорывались чужие голоса, гудели низкие частоты, тонко пищали помехи, но «семерка» молчала. Они уже успели демонтировать изуродованный немецкой бомбой экран, даже заправили танки у техслужбы. Командир доложил об окончании операции генералу Котову, потом они разделили обед с дежурным нарядом пехотинцев. Время за делами шло быстро, только пропажа их все не находилась. Омаев и Бочкин не возвращались и не выходили на связь. – Может, в госпитале застряли? – предположил Логунов. – И Руслан тоже? Он бы что там делал, он контузию не получил, – возразил Семен Михайлович. Хоть и понимал сержант волнение своего друга, только мучить его напрасной надеждой не хотел. Они на фронте, и здесь случиться может всякое, смерть поджидает за каждым поворотом. По борту Т-34 застучала ладонь дежурного: – Эй, танкисты. Наверху показалась голова мехвода. Стучал рядовой из дежурного отряда, который оборонял мост от новых набегов фашистов: – С КП телеграфировали, там тридцатьчетверка перешла линию фронта и ушла на немецкую территорию. Не ваши ребята? Номер на бортах рассмотрели, 007. |
