И та кивнула так спокойно и уверенно, что у Семена Михайловича отлегло от сердца. Одним жестом женщина смогла, будто грязь, отбросить оскорбления и ругательства озлобленного Митрофана.

Тот уже шурудил по карманам немцев, снова ругаясь под нос из-за отсутствия добычи. У простых рядовых стрелков не нашлось в карманах ничего, кроме портсигара с единственной самокруткой, прибереженной для коротких минут отдыха. Митрофан чиркнул спичками и с наслаждением затянулся пряным густым дымом.

– Вы что делаете?! – все-таки не выдержал кроткий Семен Михайлович. – Надо как можно быстрее убрать тела под снег, пока не пришла смена. А вы курите, стоите открыто на дороге вместо того, чтобы заняться делом.

– Чего нашли землеройку, пускай прынцесса твоя копаит немчуру. И спасибо скажет трудовому народу, что не к стенке поставили, а разрешили вину свою искупить. Напилася нашей кровушки крестьянской, булок наелась белых в постели пуховой, вот таперича пускай спину гнет, – он снова выразительно сплюнул, содрал с мертвецов автоматы и зашагал к елкам на краю опушки, чтобы скрыться за ними. – А я покараулю, чтобы работала хорошо княжна энта.

Семен Михайлович только набрал воздуха, чтобы снова возмутиться, но женщина мягко потянула его за рукав:

– Не надо, давайте не будем время терять. Его не изменить, оттаскивайте тела к обочине, я пока вырою им яму, – и она зашагала к снежному полю спокойно и быстро.

Там санитарка принялась голыми руками вырывать в снегу углубление, пока сержант, подхватив под спину обмякшие тела, стаскивал одного за другим с дорожной полосы вниз, как можно ближе к растущей снежной яме. Он с усилием перекатывал тяжелых немцев со спины на грудь, снимая с них шинели, при этом старался не смотреть в их остекленевшие глаза и бледные бескровные лица, сосредоточившись на красных, в уродливых ссадинах, со вспухшими на руках санитарки. Они багровели на глазах, наливаясь красными волдырями от копания в холодном снегу на пронизывающем до костей ветре.

– Нет, так нельзя! Это неслыханно, женщине оставлять самую тяжелую работу! Я сейчас ему прикажу вам помогать, я старше по званию, и он должен мне подчиняться, – Семена Михайловича охватила новая волна негодования.

Женщина подняла на него взгляд, из-под платка смотрело худое лицо с изящным профилем и яркими глазами. Она покачала головой, спокойно, даже смиренно сказала:

– Не надо, не создавайте себе проблем. Ни сейчас, ни потом. Я уже привыкла, каждый, узнав о моем происхождении, норовит плюнуть или обидеть. Пускай так, это лучше, чем Колыма или подвалы НКВД.

От ее откровения Бабенко осекся и бросился помогать засыпать мертвых фашистов. Потом, также в молчании, косясь на пустую дорогу, они оттащили мотоцикл с хромированными спицами за молодые ели, чтобы он не был виден с дороги. Санитарка набрала полный подол снега и присыпала кровавые следы на дороге. Теперь отрезок выглядел так, будто здесь не было полчаса назад мертвых немцев и их мотоцикла, лишь белая поземка, выбоины да черная промерзшая земля, вытоптанная тысячами ног, отмеченная следами гусениц и колес.

Успели они вовремя, только Митрофан хотел шагать дальше к следующей опорной точке фашистского кольца вокруг лесополосы, как раздался треск мчащегося мотоцикла. Встревоженная выстрелами, к посту приближалась новая пара из стрелков. Немцы остановились с автоматами в руках, настороженные, ожидающие атаки. И даже не стали спешиваться в страхе перед нападением, лишь лихорадочно крутили головами по сторонам, недоумевая, куда исчезли их напарники.

– Вот же черт их принес, – со злобой прошипел Митрофан, затаившийся под елкой.

Санитарка, не поворачивая головы, ровным голосом отчеканила:

– Их принес не черт, а ваши неразумные действия.