|
— Постой, погоди... Все странства по ряду вам расскажу,— молвил Стуколов, выходя из раздумья и подняв голову.— Люди свои, земляки, старые други—приятели. Вам можно сказать. — Расскажи, расскажи, старый дружище,— молвил Патап Максимыч, кладя руку на плечо паломника.— Да чайку—то еще. С ромком не хочешь ли? — Не стану, а чайком побаловаться можно,— отвечал Стуколов, собираясь начать рассказ про свои похожденья. — Постой, постой маленько, Яким Прохорыч,— молвила Аксинья Захаровна, подавая Стуколову чашку чая.— Вижу, о чем твоя беседа будет... Про святыню станешь рассказывать... Фленушка! Подь кликни сюда матушку Манефу. Из самого, мол, Иерусалима приехал гость, про святые места рассказывать хочет... Пусть и Евпраксеюшка придет послушать. — Какая это Манефа? — спросил Стуколов, когда Фленушка вышла в сени. — Да Матрену—то Максимовну, сестру Патапа Максимыча, помнишь, чай? — сказала Аксинья Захаровна. — Матрена Максимовна?..— оживляясь, спросил сумрачный дотоле странник.— Так она во иночестве? — Давно. Больше двадцати годов, как она пострижена. Теперь игуменствует в Комарове,— отвечала Аксинья Захаровна. — Так... Так...— медленно проговорил Стуколов и задумался. Вошла мать Манефа с Фленушкой и Евпраксией. После обычных "метаний" и поклонов Яким Прохорыч пристально поглядел на старушку и дрогнувшим несколько голосом спросил у нее: — Узнала ль меня, матушка Манефа?.. Аль забыла Якима Стуколова? — Яким Прохорыч?..— быстро вскинув на паломника заблиставшими глазами, вскрикнула игуменья и вдруг поправила "наметку", спустя креп на глаза...— Не чаяла с тобой видеться,— прибавила она более спокойно. Пристальным, глубоким взором глядела она на паломника. В потускневших глазах старицы загорелось что—то молодое... Перебирая лестовку, игуменья чинно уселась, еще раз поправила на голове наметку и поникла головою. Губы шептали молитву. — Ну, рассказывай свои похождения,— молвил Патап Максимыч Якиму Прохорычу. Стуколов стал рассказывать, часто и зорко взглядывая на смущенную игуменью. — Горько мне стало на родной стороне. Ни на что бы того не глядел я и не знай куда бы готов деваться! Вот уже двадцать пять лет и побольше прошло с той поры, а как вспомнишь, так и теперь сердце на клочья рваться зачнет... Молодость, молодость!.. Горячая кровь тогда ходила во мне... Не стерпел обиды, а заплатить обидчику было нельзя... И решил я покинуть родну сторону, чтоб в нее до гробовой доски не заглядывать... Ниже и ниже склоняла Манефа голову. Бледные губы спешно шептали молитву. Если б кто из бывших тут пристальнее поглядел на нее, тот заметил бы, что рука ее, перебирая лестовку, трепетно вздрагивала. — Какая ж это обида, Яким Прохорыч? — спросил Иван Григорьич.— Что—то не припомню я, чтобы перед уходом из—за Волги с тобой горе какое приключилось. — Про то знают бог, я да еще одна душа. |
