|
— Вот уж, поистине, незваный гость хуже татарина. И всем стало неловко при мысли об исправнике. Исправник и становой в самом деле никогда не объезжали Осиповки, зная, что у Чапурина всегда готово хорошее угощенье. Матушка Манефа, хоть и в приязни жила с полицейскими чинами, однако поспешно вышла из горницы. Была она во всем иночестве, даже в наметке (Черный креп, что накидывается поверх шапочки (иночество), спускается вроспуск по плечам и спине, закрывая лоб черницы.), а в таком наряде на глаза исправнику показываться нехорошо. Скитницы были обязаны подпиской иноческим именем не зваться, иноческой одежи не носить. Фленушка осталась в горнице, на ней ничего запретного не было. Минуты через две Патап Максимыч ввел в горницу новых гостей. То был удельный голова Песоченского приказа Михайло Васильич Скорняков с хозяюшкой, приятель Патапа Максимыча. После обычных входных поклонов перед иконами, после установленных дедовскими преданьями приветствий и взаимных пожеланий уселись. — Напугал же ты нас своим колокольцем, Михайло Васильич,— сказал Патап Максимыч, подводя удельного голову к столу с водками и закусками.— Мы думали, не исправника ль принесла нелегкая. — Ха—ха—ха! — громко захохотал Скорняков.— А разве ноне стал бояться властей предержащих? — Бояться, опричь господа бога, никого не боюсь,— спесиво отвечал Чапурин,— а не люблю, как чужой человек портит беседу. С чего же это ты по—исправничьему с колокольчиком ездишь? — На стоешных, из приказу приехал,— с важностью погладив бороду, отвечал Михайло Васильич. Не успели Скорняковы по первой чашке чаю выпить, как новые гости приехали: купец из города, Самсон Михайлыч Дюков, да пожилой человек в черном кафтане с мелкими пуговками и узеньким стоячим воротником,— кафтан, какой обыкновенно носят рогожские, отправляясь к службе в часовню. — Узнал старого приятеля? — поздоровавшись со всеми бывшими в горнице, спросил Дюков у Патапа Максимыча. Чапурин не узнавал. — И я не признал бы тебя, Патап Максимыч, коли б не в дому у тебя встретился,— сказал незнакомый гость.— Постарели мы, брат, оба с тобой, ишь и тебя сединой, что инеем, подернуло... Здравствуйте, матушка Аксинья Захаровна!.. Не узнали?.. Да и я бы не узнал... Как последний раз виделись цвела ты, как маков цвет, а теперь, гляди—ка, какая стала!.. Да... Время идет да идет, а годы человека не красят... Не узнаете?.. — Никак не признать,— сказал Патап Максимыч.— Голос будто знакомый, а вспомнить не могу. — Стуколова Якима помнишь?..— молвил гость. — Яким Прохорыч!.. Дружище!.. Да неужели это ты?..— вскрикнул Патап Максимыч, обнимаясь и целуясь со Стуколовым.— А мы думали, что тебя и в живых—то давным—давно нет... Откудова?.. Какими судьбами?.. — Яким Прохорыч! — подходя к нему, сказала Аксинья Захаровна.— Сколько лет, сколько зим! И я не чаяла тебя на сем свете. Ах, сватушка, сватушка! Чать не забыл: сродни маленько бывали. — Бывало так в старые годы, Аксинья Захаровна,— отвечал Стуколов.— Считались в сватовстве. И Заплатин и Скорняков оказались тоже старыми приятелями Стуколова; знал он и Никифора Захарыча, когда тот еще только в годы входил. |
