|
Правда, поступил он на место Савельича: значит, его место, его и честь,— думала Аксинья Захаровна.— Но Савельич был человек старый, опять же сколько годов в дому выжил, а этого парня всего полторы недели как знать—то зачали. Хороший паренек, услужливый, почтительный, богомольный, а все бы не след так приближать его. Ведь это, значит, с нынешнего дня он, как Савельич, и обедать с нами будет и чай пить, а куда отъедет Патап Максимыч, он один мужчина в семье останется. Да такой молодой, да красавец такой и разумный. Злые люди не знай чего наплетут на девонек... Ах, батюшки светы, неладно!.. А что станешь делать?.. Сам решил... не переломишь!.. Видела Настя, как пришел Алексей, видела, как вышел, и ни слова из отцовских речей не проронила... И думалось ей, что во сне это ей видится, а меж тем от нечаянной радости сердце в груди так и бьется. Лукаво взглянула Фленушка на приятельницу, дернула ее тихонько за сарафан и, найдя какое—то дело, вышла из горницы. — Молодец из себя! — заметил Иван Григорьич по уходе Алексея. — А ты не гляди снаружи, гляди снутри,— сказал Патап Максимыч.— Умница—то какой!.. Все может сделать, а уж на работу — беда!.. Так я его, куманек, возлюбил, что, кажись, точно родной он мне стал. Вот и Захаровна то же скажет. — Добрый парень, неча сказать,— молвила Аксинья Захаровна, обращаясь к Ивану Григорьичу,— на всяку послугу по дому ретивый и скромный такой, ровно красная девка! Истинно, как Максимыч молвил, как есть родной. Да что, куманек, — с глубоким вздохом прибавила она,— в нонешне время иной родной во сто раз хуже чужого. Вон меня наградил господь каким чадушком. Братец—от родимый... Напасть только одна! — А где он? — спросил Иван Григорьич. — У нас обретается,— сухо промолвил Патап Максимыч. — Намедни приволокся как есть в одной рубахе да в дырявом полушубке, растерзанный весь... Хочу его на Узени по весне справить, авось уймется там; на сорок верст во все стороны нет кабака. — Эка человек—от пропадает,— заметил Иван Григорьич.— А ведь добрый, и парень бы хоть куда... Винище это проклятое. — Не пьет теперь,— сказал Патап Максимыч.— Не дают, а пропивать—то нечего... Знаешь, что, Аксинья, он тебе все же брат, не одеть ли его как следует да не позвать ли сюда? Пусть его с нами попразднует. Моя одежа ему как раз по плечу. Синяки—то на роже прошли, человеком смотрит. Как думаешь? — Как знаешь, Максимыч,— сдержанно ответила Аксинья Захаровна.— Не начудил бы при чужих людях чего, не осрамил бы нас... Сам знаешь, каков во хмелю. — Не в кабаке, чай, будет, не перед стойкой,—— отвечал Патап Максимыч.— Напиться не дам. А то, право, не ладно, как Снежковы после проведают, что в самое то время, как они у нас пировали, родной дядя на запоре в подклете, ровно какой арестант, сидел. Так ли, кум, говорю? — прибавил Чапурин, обращаясь к Ивану Григорьичу. — Точно что не совсем оно ладно,— заметил, в свою очередь, Иван Григорьич. — И что ж, в самом деле, это будет, мамынька! — молвила Аграфена Петровна.— Пойдет тут у вас пированье, работникам да страннему народу столы завтра будут, а он, сердечный, один, как оглашенный какой, взаперти. |
