|
— Каково с подрядом справляешься? — спросил у кума Иван Григорьич. — Помаленьку справляюсь, бог милостив — к сроку поспеем,— отвечал Патап Максимыч. — Работников принанял; теперь сорок восемь человек, опричь того по деревням роздал работу: по своим и по чужим. Авось, управимся. — Работники—то ноне подшиблись,— заметил Иван Григорьич.— Лежебоки стали. Им бы все как—нибудь деньги за даровщину получить, только у них и на уме... Вот хоть у меня по валеному делу — бьюсь с ними, куманек, бьюсь — в ус себе не дуют. Вольный стал народ, самый вольный! Обленился, прежнего раденья совсем не видать. — Это так, это точно,— отвечал Патап Максимыч.— Слабость пошла по народу. Что прикажешь делать? Кажись хмелем не очень зашибаются и никаким дурным делом не заимствуются, а не то, как в прежнее время бывало. Правду говоришь, что вольный народ стал,— главное то возьми, что страху божьего ни в ком не стало. Вот что! Все бы им как—нибудь да как ни попало. Беда с ними, горе одно. У меня еще есть, коля правду сказать, пять—шесть знатных работников — золото, не ребята! А другие—прочие хоть рукой махни — ничего не стоящие люди, как есть никакого звания не стоящие! А вот недавно порядился ко мне паренек из недальних. Ну, этот один за пятерых отслужит. — Уж за пятерых!— недоверчиво сказал Иван Григорьич. — Правду говорю,— молвил Патап Максимыч.— Что мне врать—то? Не продаю его тебе. Первый токарь по всему околотку. Обойди все здешние места, по всему Заволжью другого такого не сыскать. Вот перед истинным богом — право слово. — Отколь же такого доспел? — спросил Иван Григорьич. — По соседству, из деревни Поромовой,— ответил Патап Максимыч.— Трифона Лохматого слыхал? — Лохматого? Знаю,— ответил Иван Григорьич,— добрый мужик; хороший. — Сын его большой,— сказал Патап Максимыч.— Знатный парень, умница, книгочей и рассудливый. А из себя видный да здоровый такой, загляденье. Одно слово: парень первый сорт. Настя в то время говорила с Аграфеной Петровной, отвечая ей невпопад. Словечко боялась проронить из отцовых речей. — Как же ты залучил его? — спросил Иван Григорьич.— Старик Лохматый не то чтоб из бедных. Своя токарня, как же он пустил его? Такой парень, как ты об нем сказываешь, и дома живучи копейку доспеет. — Сожгли их по осени,— молвил Патап Максимыч.— Недобрые люди токарню спалили. Водятся такие по нашим местам. Сами век по гулянкам, а доброму человеку зло. Мало, что сожгли старика Лохматого, обокрали на придачу. Что ни было залежных — все снесли, и коней со двора свели и коровенок. Оттого Алексей Лохматый и пошел ко мне, по бедности, значит, чтоб отцу поскорее оправиться. А не то — шут бы ему велел в чужие люди идти. Золото — ввек другого такого не нажить: дело у него в руках так и горит... Разборку посуды по сортам тоже знает! Лучше Савельича, дай бог ему царство небесное, даром, что молод... Намедни посуду с ним разбирали, ему только взглянуть — тотчас видит, куда что следует, в какой значит сорт, и каждый изъянец сразу заметит. |
