|
— Эх, как бы знала ты, Грунюшка, что у нас эти дни деялось! — продолжала она.— Погоди, ужо расскажу, ты ведь не чужая. Никому не было говорено про сватовство Снежкова, но Заплатины были повещены. Еще стоя за богоявленской вечерней в часовне Скорнякова, Патап Максимыч сказал Ивану Григорьичу, что Настина судьба, кажется, выходит, и велел Груне про то сказать, а больше ни единой душе. Так и сделано. — Что ж она?— тихонько спрашивала Аграфена Петровна у названной матери.— Не прочь? — Какое не прочь, Грунюшка! — грустно ответила Аксинья Захаровна.— Слышать не хочет. Такие у нас тут были дела, такие дела, что просто не приведи господь. Ты ведь со мной спать—то ляжешь, у меня в боковуше постель тебе сготовлена. Как улягутся, все расскажу тебе. Настя хмурая сидела. Как ни старалась притворяться веселой, никак не могла. Только и было у ней на уме: "Вот—вот зазвонят бубенчики, заскрипят у ворот санные полозья, принесет нелегкая этих Снежковых. И все—то на меня глядеть уставятся, все — и свои и чужие. Замечать станут, как на него взглянула я, не проронят ни единого моего словечка. А тут еще после ужина Груня, пожалуй, зачнет приставать, зачнет выпытывать. Она и то уж, кажись, заметила... Рассказать разве ей всю правду—истину? Она ведь добрая, любит меня, что—нибудь хорошее посоветует... А как крестному скажет, а крестный тяте?.. Тогда что?.. Загубит тятя соколика моего ясного; Фленушка правду говорит... Нет, не надо Груне ничего говорить... А ее не обманешь... Ох ты, господи, господи! Мученье какое!.. Хоть бы проходили уже скорей эти пиры да праздники!.. И вдруг вспомнился Насте ее ясный светлоокий соколик. "Вот, думает, сижу я здесь разряженная, разукрашенная напоказ жениху постылому, сижу с отцом, с матерью, с гостями почетными, за богатым угощеньем, вкруг меня гости беседу ведут согласную, идут у них разговоры веселые... А он—то, голубчик, он—то, радость моя!.. Сидит, бедняжка, в своей боковуше, ровно в темнице. Сидит один—одинешенек с своей думой—кручиной. И взойти—то сюда он не смеет, и взглянуть—то на наши гостины не может. Ровно рабу неключимому, нет ему места на веселом пиру. Бедный мой, бедный соколик!.. Скучно тебе, грустно сидеть одинокому... да и мне не легче тебя..." — Да не хмурься же, Настенька! — шепотом молвила крестнице Никитишна, наклонясь к ней будто для того, чтоб ожерелье на шее поправить.— Чтой—то ты, матка, какая сидишь?.. Ровно к смерти приговоренная... Гляди у меня веселей!.. Ну!.. — Ты знаешь, каково мне, крестнинька. Я тебе сказывала,— шепотом ответила Настя.— Высижу вечер, и завтра все праздники высижу; а веселой быть не смогу... Не до веселья мне, крестнинька!.. Вот еще знай: тятенька обещал целый год не поминать мне про этого. Если слово забудет да при мне со Снежковыми на сватовство речь сведет, таких чудес натворю, что, кроме сраму, ничего не будет. — Полно ты,— уговаривала крестницу Никитишна. — Услышат, пожалуй... Ну, уж девка!— проворчала она, отходя от Насти и покачивая головой.— Кипяток!.. Бедовая!.. Вся в родителя, как есть вылита: нраву моему перечить не смей. Затем, сказав Аксинье Захаровне что—то про ужин отправилась Никитишна к своему месту в стряпущую. Меж тем у Патапа Максимыча с Иваном Григорьичем шел свой разговор. |
