– Что‑нибудь новое есть? – поинтересовался Лейдиг.

– О да, – кивнула Ильдирим и уже не улыбалась. – Обердорф пыталась вчера повеситься, но ее успели снять.

Все замолчали.

Как само собой разумеющееся, она взяла из пачки Хафнера смертельно крепкую сигарету «Ревал» и жадно затянулась.

– В прошлом году в летний семестр Обердорф вернулась из Лондона в Гейдельберг, так как в Англии ее больше никто не воспринимал всерьез из‑за картины Каспара Давида Фридриха. Теперь я узнала, что эксперты все‑таки согласились с ней. Она была права. С ума сойти, а? А потом, осенью, ее соблазнил наш сахарный красавчик Зундерманн. Даже теперь, когда она отстрелила ему пол‑лица, он заявляет, что он прикалывался, заставляя визжать старую свинью, но я этому не верю. По‑моему, при всех своих мускулах он был очень одиноким парнишкой и одновременно любил и ненавидел немолодых мужчин и женщин, потому что они его покинули…

– …в лице его родителей, – кивнул Тойер. – Ненависть и любовь прямая дорога к садомазохизму. Мы все ходим по тонкому льду.

– В декабре он познакомился с Вилли через обычный студенческий «телеграф». Он говорил, его завораживала тайна, окутывавшая Вилли. Не исключено, что он его немножко любил, ведь он и е…лся с ним, пожалуй, менее доминантно.

Мужчины опешили, услышав слово, которое они считали таким же мужским атрибутом, как борода.

– Вот что я теперь поняла благодаря дневнику, – продолжала она. – Это связано с плотиной и картиной. Вилли осмелился в первый раз в жизни чуточку проявить свою гомосексуальность. Но он пошел с Зундерманном в новогодний вечер не на Старый мост, где все стоят в полночь, а на плотину, чуть подальше. Вероятно, они стояли, взявшись за руки. Или, точней, Зундерманн позволил ему сунуть ладошку в свою большую клешню. Для него это была мелочь, а для Вилли высшая точка всей его жизни.

– Потому он и выбрал это место, чтобы написать там картину. Но я одного не понимаю… – Штерн щедро налил себе вина и лишь потом продолжил: – Как же Зундерманн уговорил его на такую крупную аферу?

– Ваши коллеги выяснили и это, – ответила Ильдирим. – Вилли еще юным студентом страдал от Обердорфши, ведь она невероятно рано выбилась в профессора. Она была одной из виновниц того, что он так и не смог закончить университет. Вероятно, Зундерманн поймал Вилли на крючок – мол, получится превосходный розыгрыш…

– …А потом карлик из любви превзошел самого себя… – Лейдиг покачал головой. Иногда он все‑таки был рад, что любовь занимает в его жизни так мало места.

Хафнер едва не прикурил одновременно две сигареты.

– Что же теперь будет с этим Зундерманном? Полрожи лишиться – говеное дело.

– Когда его подлатают, ему будет предъявлено обвинение, в том числе в подстрекательстве к убийству нашего бедного псевдоновозеландца, – сказала Ильдирим. – Мне не так жалко его, как тех трех албанских идиотов, которые остановили Дункана, или как там его звать. Я пытаюсь, по крайней мере, выгородить уборщицу, ведь один из них ее сын. Но не уверена, что получится. Мне и Обердорф жалко. С Вилли было убийство в состоянии аффекта, но когда человек врывается к кому‑то с охотничьим ружьем, заряженным дробью, и стреляет, то это уже покушение на убийство.

– Короче, я все равно ничего не понял, – пробурчал Хафнер, – но мне насрать. Главное, все позади. Вот только почему Зундерманн заказал Дункана?

– Потому что думал, что тот убил Вилли и сделает с ним то же самое. – Ильдирим подлила себе вина. – Он лишь для вида согласился на его последнее предложение, так же как и Дункан сделал его для вида.