Изменить размер шрифта - +
Мерзавец отпустил какое‑то замечание про Вилли – мол, твой карлик мертв. И наш Зундерманн, к счастью, – тут она взглянула на Тойера, – понял его неправильно.

– Главное, все позади, – снова повторил Хафнер, потому что ему хотелось наконец‑то продолжить праздник.

– Позади ли, еще вопрос, – возразила Ильдирим. – Возможно, мы разберемся с личностью этого Дункана, с его манией величия; с Голландией уже налажены контакты, кто знает… Но сможем ли добраться до тайного коллекционера, сказать не берусь.

– Вот уж кто самый большой засранец. – Хафнер хотел теперь посчитаться со всеми. – А за ним сразу следует этот Хеккер… Он просто… – Он перебрал свой богатый на ругательства лексикон, чтобы прийти к самому обидному обвинению, какое знает Курпфальц. – …Он, извиняюсь, плут и мошенник.

Потом все пошло без удержу. Господа полицейские ревели и бушевали, как школьники на перемене. Тойер поставил си‑ди с поп‑музыкой и признался, к восторгу молодых коллег, что питает к ней слабость.

Они дружно проревели какой‑то гитарный поп, где девушка пела про «сильвер мун», а припев был «кисе ми»; Хафнер воспользовался этим и влепил Штерну в шею смачный и слюнявый поцелуй. Потом попытался оставить ему засос, «чтобы старушка порыдала». Наконец, Тойер и Ильдирим принялись отплясывать под «Queen» – «He останавливай меня!».

Потом разгоряченная и радостная Ильдирим стала прощаться, ей надо было еще приготовить что‑нибудь для Бабетты. Свои слова про мудаков она взяла назад, только в отношении ее шефа это оставалось в силе.

Ребята помахали ей с софы.

– Все ясно! – крикнул Хафнер.

Тойер проводил ее до двери. Когда она почти скрылась за поворотом лестницы, он окликнул ее:

– Фрау Ильдирим?

– Да? – Она подняла голову и вдруг стала похожа на маленькую девочку, которая услышала что‑то совсем новое.

– Я испытываю к вам дружеские чувства.

Она непринужденно засмеялась:

– Я к вам тоже. Правда.

Потом быстро ушла.

Вскоре после этого Тойер выпроводил остальных гостей, сказав, что у него начался приступ мигрени. Было около трех.

Он заметил, как им овладела опасная сентиментальность. На домах лежала седая ночь. Тойер снова подошел к винной полке. Откупорил «Барберу» 93‑го года, хотя вообще‑то ему было все равно, что наливать, лишь бы потяжелей. Поставил сюиты для виолончели Баха в бесценном исполнении Пабло Казальса.

Какое‑то время он слушал музыку и выпил полбутылки. Рой дождевых капель объединился в маленькое соло для ударных по кирпичу и стеклу. Дождь – весна как осень. В ложное, неверное время. В ложном, неверном свете. Все ложно, неверно.

Комиссар решил еще раз покурить, в порядке исключения. Словно желая уменьшить вред, он встал у открытого окна.

Потом не долго думая он надел ботинки, пальто и, схватив зонтик, вышел из дома. Свернул на Бергштрассе, потом зашагал прямо, налево, направо и вверх по Мёнхбергштейге. Он запыхался, пока дошел до леса. Уже брезжил новый день, Страстная пятница. Раньше радиопрограмма прерывалась в час кончины Христа, а теперь они даже конец света нашпигуют рекламными блоками.

Он бесцельно шел дальше.

– Пожалуй, хватит, – сказал он вслух, немножко оробев. – А то затопчет насмерть какой‑нибудь дикий кабан. Хотя мне вы обязаны своей свинячьей жизнью! – крикнул он в темноту. – Я посадил Обердорфшу! – Но шутка показалась ему нехорошей.

Через час он дошел до знакомого места. До перекрестка у старого дуба Холдерманна. Отсюда он найдет дорогу до дома. Дождь заглушал его шаги, и это было кстати, поскольку он оказался в лесу не один.

Быстрый переход